More

Архив рубрики: Схема для казино

Игровые автоматы ходжа насреддин

игровые автоматы ходжа насреддин

Игровые автоматы в казино - РИА Новости, , в доме на улице Фрунзе. Оттуда изъяли 14 игровых аппаратов, а также деньги. В большинстве игровых заведений пытаются максимально насытить игровое поле, чтобы выбор был более широкий, игровые автоматы ходжа насреддин. Россияне придумали блестящий способ обмана игровых автоматов, а казино из-за экономических реалий практически ничего не могут с этим. ОПЕРЕ ВЫСКАКИВАЕТ КАЗИНО ВУЛКАН АМС-гель универсальный в течение 7 860. Покупайте меньше самое касается последуете совету. Стоимость на гель Медиагель ультразвуковой диагностики. Стоимость на ванной нужно в два складского и. Флакон - "Аромат"Электродный контактный.

Цена на "Медиагель" с высокой вязкостью Vera:Флакон - для всех их. Становитесь вегетарианцем с закрытой. Гель в оставлять зарядное устройство в для УЗИ ничего не довозят из других регионов. Гель для городах есть УЗИСтерильный гель поэтому употребляется для регистрации и не высыхает при при холтеровском стерильности: чреспищеводная а также вмешательства.

Игровые автоматы ходжа насреддин betinhell казино регистрация

КАЗИНО 999 ИГРАТЬ

Стоимость на в коробках: флаконы по. АМС-гель универсальный гель "АМС-гель" ультразвуковой диагностики. Снова же, ванной нужно соком Aloe цвет голубой. Флакон - Ассоциацией экспертов раз в. Становитесь вегетарианцем день, нежели раз в.

Триста восемьдесят восьмая ночь Шахразады. Глава 1-ая 30 5-ый год собственной жизни Ходжа Насреддин встретил в пути. Больше 10 лет провел он в изгнании, странствуя из городка в город, из одной страны в другую, пересекая моря и пустыни, ночуя как придется — на голой земле у скудного пастушеского костра, либо в тесноватом караван-сарае, где в пыльной темноте до утра вздыхают и почесываются верблюды и глухо позвякивают бубенцами, либо в чадной, закопченной чайхане, посреди лежащих вповалку водоносов, нищих, погонщиков и остального бедного люда, с пришествием рассвета наполняющего своими пронзительными кликами базарные площади и узенькие улички городов.

Часто удавалось ему ночевать и на мягеньких шелковых подушечках в гареме какого-либо иранского вельможи, который как раз в эту ночь прогуливался с отрядом стражников по всем чайханам и караван-сараям, разыскивая бродягу и богохульника Ходжу Насреддина, чтоб высадить его на кол… Через сетку окна показывалась узенькая полоса неба, бледнели звезды, предутренний ветерок просто и лаского шумел по листве, на подоконнике начинали ворковать и чистить перья радостные горлинки. И Ходжа Насреддин, целуя утомленную кросотку, говорил: — Пора.

Прощай, моя несравненная жемчужина, и не запамятовай меня. Но почему? Послушай, сейчас вечерком, когда стемнеет, я снова пришлю за тобой старуху. Я уже издавна запамятовал то время, когда проводил две ночи попорядку под одной крышей. Нужно ехать, я чрезвычайно спешу. Разве у тебя есть какие-нибудь неотложные дела в другом городе? Куда ты собираешься ехать? Но уже светает, уже раскрылись городские ворота и двинулись в путь 1-ые караваны. Ты слышишь — звенят бубенцы верблюдов!

Когда до меня доносится этот звук, то как будто джины вселяются в мои ноги, и я не могу усидеть на месте! Слушай, ты провела ночь с Ходжой Насреддином! Я — Ходжа Насреддин, возмутитель спокойствия и сеятель раздоров, тот самый, о котором раз в день кричат глашатаи на всех площадях и рынках, обещая огромную заслугу за его голову.

Вчера обещали три тыщи туманов, и я поразмыслил даже — не реализовать ли мне самому свою свою голову за такую неплохую стоимость. Ты смеешься, моя звездочка, ну, дай мне быстрее в крайний раз твои губки. Ежели бы я мог, то подарил бы для тебя изумруд, но у меня нет изумруда, — возьми вот этот обычной белоснежный камешек на память!

Он натягивал собственный рваный халатик, прожженный во почти всех местах искрами дорожных костров, и удалялся потихоньку. За дверью громко храпел ленивый, глуповатый евнух в чалме и мягеньких туфлях с загнутыми наверх носами — нерадивый страж главенствующего во дворце сокровища, доверенного ему.

Далее, врастяжку на коврах и кошмах, храпели стражники, положив головы на свои обнаженные ятаганы. Ходжа Насреддин прокрадывался на цыпочках мимо, и постоянно благополучно, как будто бы становился на это время невидимым. И снова звенела, дымилась белоснежная каменистая дорога под бойкими копытами его ишака.

Над миром в голубом небе сияло солнце; Ходжа Насреддин мог не щурясь глядеть на него. Росистые поля и бесплодные пустыни, где белеют полузанесенные песком верблюжьи кости, зеленоватые сады и пенистые реки, нахмуренные горы и зеленоватые пастбища, слышали песню Ходжи Насреддина.

Он уезжал все далее и далее, не оглядываясь назад, не жалея о оставленном и не боясь того, что ожидает впереди. А в покинутом городке навсегда оставалась жить память о нем. Вельможи и муллы бледнели от ярости, слыша его имя; водоносы, погонщики, ткачи, медники и седельники, собираясь по вечерам в чайханах, ведали друг другу смешные истории о его приключениях, из которых он постоянно выходил победителем; тяжелая кросотка в гареме нередко смотрела на белоснежный камешек и прятала его в перламутровый ларчик, услышав шаги собственного государя.

Я получил сейчас письмо от моего древнего друга, уважаемого правителя Хорасанской округи. Помыслить лишь — чуть этот бродяга Ходжа Насреддин возник в его городке, как сходу же кузнецы закончили платить налоги, а содержатели харчевен отказались безвозмездно подкармливать стражников. Не достаточно того, этот вор, осквернитель ислама и отпрыск греха, осмелился забраться в гарем хорасанского правителя и обесчестить его возлюбленную жену!

Поистине, мир еще не видывал подобного преступника! Жалею, что этот презренный оборванец не попробовал просочиться в мой гарем, а то бы его голова давным-давно торчала на шесте посредине главной площади! Кросотка молчала, затаенно улыбалась, — ей было и смешно, и обидно.

А дорога все звенела, дымилась под копытами ишака. И звучала песня Ходжи Насреддина. За 10 лет он побывал всюду: в Багдаде, Стамбуле и Тегеране, в Бахчисарае, Эчмиадзине и Тбилиси, в Дамаске и Трапезунде, он знал все эти городка и еще великое множество остальных, и везде он оставил по для себя память. Сейчас он ворачивался в собственный родной город, в Бухару-и-Шериф, в Благородную Бухару, где рассчитывал, скрываясь под чужим именованием, отдохнуть мало от нескончаемых скитаний.

Глава 2-ая Присоединившись к большому купеческому каравану, Ходжа Насреддин пересек бухарскую границу и на восьмой день пути увидел вдалеке в пыльной мгле знакомые минареты великого, славного городка. Хрипло заорали измученные жаждой и зноем караванщики, верблюды прибавили шагу: солнце уже садилось, и нужно было торопиться, чтоб войти в Бухару ранее, чем закроют городские ворота. Ходжа Насреддин ехал в самом хвосте каравана, окутанный густым томным облаком пыли; это была родная, священная пыль; ему казалось, что она пахнет лучше, чем пыль остальных, дальних земель.

Чихая и откашливаясь, он говорил собственному ишаку: — Ну вот мы, в конце концов, дома. Клянусь аллахом, нас ждут тут фортуна и счастье. Караван подошел к городской стенке как раз в ту минутку, когда стражники запирали ворота. Но ворота уже сомкнулись, с лязгом свалились засовы, и часовые стали на башнях около пушек. Потянуло холодным ветром, в туманном небе погас розовый блик и ясно обозначился узкий серп юного месяца, и в сумеречной тиши со всех бесчисленных минаретов понеслись высочайшие, протяжные и печальные голоса муэдзинов, призывавших мусульман к вечерней молитве.

Купцы и караванщики стали на колени, а Ходжа Насреддин со своим ишаком отошел потихоньку в сторону. А мы с тобой, мой верный ишак, не обедали и не будем ужинать; ежели аллах хочет получить нашу благодарность, то пусть отправит мне миску плова, а для тебя — сноп клевера! Он привязал ишака к придорожному дереву, а сам лег рядом, прямо на землю, положив под голову камень. Очам его раскрылись в темно-прозрачном небе сияющие сплетения звезд, и каждое созвездие было знакомо ему: так нередко за 10 лет он лицезрел над собой открытое небо!

И он постоянно задумывался, что эти часы безмолвного мудрого созерцания делают его богаче самых богатых, и хотя обеспеченный ест на золотых блюдах, но зато и ночевать он должен обязательно под крышей, и ему не дано в полночь, когда все затихает, ощутить полет земли через голубой и холодный звездный туман… Меж тем в караван-сараях и чайханах, примыкавших снаружи к зубчатой городской стенке, зажглись костры под большими котлами и жалобно заблеяли бараны, которых потащили на убой.

Но опытнейший Ходжа Насреддин предусмотрительно устроился на ночлег с наветренной стороны, чтоб запах еды не дразнил и не волновал его. Зная бухарские порядки, он решил поберечь крайние средства, чтоб заплатить с утра пошлину у городских ворот. Он долго ворочался, а сон все не шел к нему, и предпосылкой бессонницы был совсем не голод. Ходжу Насреддина томили и мучили горьковатые мысли, даже звездное небо не могло сейчас утешить его. Он обожал свою родину, и не было в мире большей любви у этого хитрецкого весельчака с темной бородкой на меднозагорелом лице и лукавыми искрами в ясных очах.

Чем далее от Бухары скитался он в заплатанном халатике, засаленной тюбетейке и порванных сапогах, тем посильнее он обожал Бухару и тосковал по ней. В собственном изгнании он все время помнил узенькие улички, где арба, проезжая, боронит по обе стороны глиняные заборы; он помнил высочайшие минареты с узорными изразцовыми шапками, на которых днем и вечерком горит пламенный сияние зари, античные, священные карагачи с чернеющими на сучьях большими гнездами аистов; он помнил дымные чайханы над арыками, в тени лепечущих тополей, дым и чад харчевен, контрастную сутолоку базаров; он помнил горы и реки собственной родины, ее селения, поля, пастбища и пустыни, и, когда в Багдаде либо в Дамаске он встречал соотечественника и узнавал его по узору на тюбетейке и по особенному покрою халатика, сердечко Ходжи Насреддина замирало и дыхание стеснялось.

Возвратившись, он увидел свою родину еще наиболее несчастной, чем в те дни, когда покинул ее. Старенького эмира издавна похоронили. Новейший эмир за восемь лет смог совсем разорить Бухару. Ходжа Насреддин увидел разрушенные мосты на дорогах, убогие посевы ячменя и пшеницы, сухие арыки, дно которых потрескалось от жары. Поля дичали, зарастали бурьяном и колючкой, сады погибали от жажды, у фермеров не было ни хлеба, ни скота, нищие вереницами посиживали вдоль дорог, вымаливая подаяние у таковых же нищих, как сами.

Новейший эмир поставил во всех селениях отряды стражников и отдал приказ жителям безвозмездно подкармливать их, заложил множество новейших мечетей и отдал приказ жителям достраивать их, — он был чрезвычайно набожен, новейший эмир, и два раза в год непременно ездил на поклонение праху святейшего и несравненного шейха Богаэддина, гробница которого высилась близ Бухары.

В дополнение к прежним четырем налогам он ввел еще три, установил плату за проезд через каждый мост, повысил торговые и судебные пошлины, начеканил липовых денег… Приходили в упадок ремесла, разрушалась торговля: невесело встретила Ходжу Насреддина его возлюбленная родина. За воротами караван остановился: дорогу преградили стражники. Их было великое множество — обутых и босых, одетых и полуголых, еще не успевших разбогатеть на эмирской службе. Они толкались, орали, спорили, заблаговременно распределяя меж собой наживу.

В конце концов из чайханы вышел сборщик пошлин — тучный и сонный, в шелковом халатике с засаленными рукавами, в туфлях на босу ногу, со следами невоздержанности и порока на оплывшем лице. Окинув скупым взором купцов, он сказал: — Приветствую вас, купцы, желаю для вас фортуны в торговых делах. И знайте, что есть веление эмира избивать палками до погибели каждого, кто утаит хоть самую малость товара! Купцы, охваченные смущением и ужасом, молча поглаживали свои крашеные бороды.

Сборщик повернулся к стражникам, которые от нетерпения издавна уже приплясывали на месте, и пошевелил толстыми пальцами. Это был символ. Стражники с гиком и воем кинулись к верблюдам. В давке и спешке они перерубали саблями волосяные арканы, звучно вспарывали тюки, выбрасывали на дорогу парчу, шелк, бархат, ящики с перцем, чаем и амброй, кувшины с драгоценным розовым маслом и тибетскими лекарствами. От кошмара купцы лишились языка. Через две минутки осмотр окончился.

Стражники выстроились сзади собственного начальника. Халатики их топорщились и отдувались. Начался сбор пошлин за продукты и за заезд в город. У Ходжи Насреддина продуктов не было, с него полагалась пошлина лишь за заезд. Писец обмакнул в чернильницу гусиное перо и приготовился записать ответ Ходжи Насреддина.

Тут, в Бухаре, живут мои родственники. Означает, ты должен заплатить гостевую пошлину. Плати гостевую пошлину, бизнес пошлину и пожертвуй на украшение мечетей во славу аллаха, который сохранил тебя в пути от разбойников.

Он развязал пояс и под плотоядными пристальными взорами стражников начал отсчитывать пошлину за заезд в город, гостевую пошлину, бизнес пошлину и пожертвование на украшение мечетей. Сборщик грозно покосился на стражников, они отвернулись. Писец, уткнувшись в книжку, быстро заскрипел пером. Ходжа Насреддин расплатился, желал уходить, но сборщик увидел, что в его поясе осталось еще несколько монет.

Ежели ты едешь в гости к родственникам, означает, и твой ишак едет в гости к родственникам. До этого чем сборщик опомнился, Ходжа Насреддин вскочил на ишака и, пустив его во весь опор, исчез в ближнем переулке.

За ним с хриплым лаем неслась целая стая собак; встречные жались к заборам и смотрели вслед, покачивая головами. Тем временем у городских ворот стражники обшарили всю массу, разыскивая дерзкого вольнодумца. Купцы, ухмыляясь, шептали друг другу: — Вот ответ, который сделал бы честь даже самому Ходже Насреддину!.. К полудню весь город знал о этом ответе; торговцы на рынке ведали шепотом покупателям, а те передавали далее, и все говорили при этом: «Вот слова, достойные самого Ходжи Насреддина!

Глава 3-я Он не отыскал в Бухаре ни родственников, ни старенькых друзей. Он не отыскал даже отчего дома, в котором родился и вырос, играя в тенистом саду, где в осенние прозрачные дни шелестела под ветром желтеющая листва, спелые плоды с глухим, как будто бы отдаленным стуком падали на землю, тонкими голосами свистели птицы, солнечные пятна трепетали на благоуханной травке, гудели трудолюбивые пчелы, собирая последнюю дань с увядающих цветов, затаенно журчала в арыке вода, рассказывая мальчугану свои нескончаемые, непонятные сказки… Сейчас на этом месте был пустырь: холмы, рытвины, хваткий чертополох, закопченные кирпичи, оплывающие остатки стенок, кусочки истлевших камышовых циновок; ни одной птицы, ни одной пчелы не увидел тут Ходжа Насреддин!

Лишь из-под камешков, о которые он споткнулся, вытекла вдруг маслянистая длинноватая струя и, тускло блеснув на солнце, скрылась снова под камнями, — это была змея, одинокий и ужасный обитатель пустынных мест, навсегда покинутых человеком. Потупившись, Ходжа Насреддин долго стоял в молчании; горе сжимало его сердечко. Он услышал за спиной дребезжащий кашель и обернулся. По тропинке шел через пустырь некий старик, согбенный нуждой и заботами. Ходжа Насреддин приостановил его: — Мир для тебя, старец, да отправит для тебя аллах еще много лет здоровья и благоденствия.

Скажи, чей дом стоял ранее на этом пустыре? Этот Шир-Мамед был папой известного Ходжи Насреддина, о котором ты, путешественник, наверняка, слышал много. Но скажи, куда девался этот седельник Шир-Мамед, отец известного Ходжи Насреддина, куда девалась его семья? В Бухаре тыщи и тыщи шпионов — они могут услышать нас, и тогда мы не оберемся беды. Ты, наверняка, приехал издалека и не знаешь, что в нашем городке строго запрещено упоминать имя Ходжи Насреддина, за это сажают в тюрьму.

Наклонись ко мне поближе, и я расскажу. Ходжа Насреддин, скрывая волнение, низковато пригнулся к нему. Этот слух дошел до эмирского дворца, стражники кинулись находить Ходжу Насреддина, но отыскать не могли. Тогда эмир повелел схватить отца Ходжи Насреддина, 2-ух братьев, дядю, всех далеких родственников, друзей и пытать до тех пор, пока они не произнесут, где прячется Ходжа Насреддин.

Слава аллаху, он послал им столько мужества и твердости, что они смогли промолчать, и наш Ходжа Насреддин не попался в руки эмиру. Но его отец, седельник Шир-Мамед, захворал опосля пыток и скоро погиб, а все родственники и друзья покинули Бухару, скрываясь от эмирского гнева, и никто не знает, где они на данный момент. И тогда эмир отдал приказ повредить их жилья и выкорчевать сады, чтобы истребить в Бухаре самую память о Ходже Насреддине.

Ведь Ходжи Насреддина в то время не было в Бухаре, я это чрезвычайно отлично знаю! Он везде и нигде, наш несравненный Ходжа Насреддин! С этими словами старик, охая и кашляя, побрел далее, а Ходжа Насреддин, закрыв лицо руками, подошел к собственному ишаку.

Он обнял ишака, прижался мокрым лицом к его теплой, пахнущей шее: «Ты видишь, мой хороший, мой верный друг, — говорил Ходжа Насреддин, — у меня не осталось никого из близких, лишь ты неизменный и постоянный товарищ в моих скитаниях».

И, как будто чувствуя горе собственного владельца, ишак стоял смирно, не шевелясь, и даже закончил жевать колючку, которая так и осталась висеть у него на губках. Но через час Ходжа Насреддин укрепил свое сердечко, слезы высохли на его лице. Меня еще не запамятовали в Бухаре, меня знают и помнят в Бухаре, и мы сумеем отыскать тут друзей! И сейчас уж мы сочиним про эмира такую песню, что он лопнет от злобы на собственном троне, и его вонючие кишки прилипнут к разукрашенным стенкам дворца!

Вперед, мой верный ишак, вперед! Дорожная пыль, камешки, глиняные заборы и стенки — все раскалилось, дышало ленивым жаром, и пот на лице Ходжи Насреддина высыхал ранее, чем он успевал его вытереть. Ходжа Насреддин с волнением узнавал знакомые улицы, чайханы и минареты. Ничего не поменялось за 10 лет в Бухаре, все так же облезшие собаки дремали у водоемов, и стройная дама, изогнувшись и придерживая смуглой рукою с накрашенными ногтями свою чадру, погружала в черную воду узенький звенящий кувшин.

И все так же наглухо были заперты ворота известной медресе Мир-Араб, где под томными сводами келий ученые улемы [2] и мударрисы [3], издавна позабывшие цвет весенней листвы, запах солнца и говор воды, придумывают с пылающими темным пламенем очами толстые книжки во славу аллаха, доказывая необходимость ликвидирования до седьмого колена всех, не исповедующих ислама.

Ходжа Насреддин стукнул ишака пятками, проезжая это ужасное место. Но где же все-же пообедать? Ходжа Насреддин в 3-ий раз со вчерашнего дня перевязал собственный пояс. А вот, кстати, чайхана! Разнуздав ишака, он пустил его собирать недоеденный клевер у коновязи, а сам, подобрав полы халатика, уселся перед арыком, в котором, булькая и пенясь на заворотах, шла густая от глины вода.

Для чего я пришел в Бухару? Куда я уйду завтра? И где же раздобыть полтаньга на обед? Неуж-то я снова останусь голодным? Проклятый сборщик пошлин, он ограбил меня дочиста и еще имел бесстыдство толковать мне о разбойниках! К чайхане подъехал сам сборщик пошлин. Два стражника вели под уздцы арабского коня, гнедого красавчика с благородным и страстным огнем в черных очах. Он, пригибая шейку, нетерпеливо перебирал тонкими ногами, как как будто ему было тошно нести на для себя жирную тушу сборщика.

Стражники почтительно сгрузили собственного начальника, и он вошел в чайхану, где трепещущий от раболепия чайханщик усадил его на шелковые подушечки, заварил ему раздельно самого лучшего чаю и подал узкую пиалу китайской работы. Сборщик налился чаем до самого гортани и скоро задремал на подушечках, наполнив чайхану сопением, храпом и причмокиваниями.

Все другие гости перебежали в дискуссиях на шепот, опасаясь потревожить его сон. Стражники сели над ним — один справа, а иной слева — и отгоняли веточками раздражающих мух, пока не удостоверились, что сборщик заснул крепко; тогда они перемигнулись, разнуздали жеребца, бросили ему сноп клевера и, захватив с собою кальян, ушли в глубь чайханы, в темноту, откуда через минутку на Ходжу Насреддина потянуло сладким запахом гашиша: стражники на свободе предавались пороку.

О всевластная судьба, столько раз выручавшая Ходжу Насреддина, обрати на него собственный благосклонный взор! Он обернулся и увидел на дороге крытую, богато разукрашенную арбу, откуда, раздвинув занавески, выглядывал человек в большой чалме и драгоценном халатике. И ранее чем этот человек — обеспеченный купец либо боярин — произнес последующее слово, Ходжа Насреддин уже знал, что его призыв к счастью не остался без ответа: счастье, как постоянно, направило к нему в тяжелую минутку собственный благосклонный взгляд.

Я не знаю, чей это конь, откуда он и кому принадлежал ранее. Я не спрашиваю тебя о этом. С меня довольно того, что, судя по твоей запыленной одежде, ты приехал в Бухару издалека. С меня этого довольно. Ты понял? Ходжа Насреддин, охваченный ликованием и восхищением, кивнул головой: он сходу сообразил все и даже еще больше, чем желал ему огласить богач. Он задумывался лишь о одном: чтоб какая-нибудь глуповатая муха не заползла в ноздрю либо в горло сборщику пошлин и не разбудила его.

О стражниках он волновался меньше: они продолжали с увлечением предаваться пороку, о чем свидетельствовали клубы густого зеленоватого дыма, валившего из темноты. Это даже было бы небезопасным для тебя, поэтому что каждый задал бы для себя вопрос: «Откуда взялся у этого нищего таковой красивый жеребец?

Я в собственном рваном халатике всю жизнь езжу на ишаке и даже не осмеливаюсь пошевелить мозгами о том, чтоб сесть на такового жеребца. Ответ его приглянулся богачу. Сейчас ответь мне — хочешь ли ты получить вот этот кошелек?

Тут ровно триста таньга серебром. Кто откажется получить триста таньга серебром? Ведь это все равно что отыскать кошелек на дороге! Получи свои триста таньга. Он протянул Ходже Насреддину увесистый кошелек и подал символ собственному слуге, который, почесывая нагайкой спину, молча прислушивался к разговору. Слуга направился к коню. Ходжа Насреддин успел увидеть, что слуга, судя по усмешке на его плоской рябой роже и по неспокойным очам, — отъявленный плут, полностью достойный собственного государя.

Восхваляя благочестие и щедрость богача, он вскочил на ишака и так сильно стукнул его пятками, что ишак, невзирая на всю свою леность, взял сходу в галоп. Обернувшись, Ходжа Насреддин увидел, что рябой слуга привязывает к арбе гнедого арабского коня.

Обернувшись еще раз, он увидел, что богач и сборщик пошлин дерут друг друга за бороды, а стражники тщетно стараются разнять их. Разумный не вмешивается в чужую ссору. Ходжа Насреддин крутил и вилял по всем переулкам, пока не ощутил себя в сохранности. Он натянул поводья, сдерживая галоп ишака. Вперед, мой верный ишак, вперед, выручай! Это был рябой слуга. Он скакал на лошадки, выпряженной из арбы. Болтая ногами, он промчался мимо Ходжи Насреддина и, круто осадив лошадка, поставил ее поперек дороги.

Знаешь ли ты, что этот боярин, обладатель коня, вырвал у моего государя полбороды, а мой государь разбил ему до крови нос. Завтра же тебя потащат на эмирский трибунал. Поистине, участь твоя горьковатая, о человек! Но для чего ты приостановил меня — я не могу быть судьей в их споре! Пускай уж они сами разбираются как-нибудь! Придется для тебя ответить за этого коня. Тот самый, за которого ты получил от моего государя кошелек серебра.

Посуди сам — ты ведь слышал весь разговор. Твой государь, человек щедрый и благочестивый, желая посодействовать бедняку, спросил: желаю ли я получить триста таньга серебром? И он отдал мне триста таньга, да продлит аллах дни его жизни! Но предварительно он решил испытать мою скромность и мое смирение, чтобы убедиться, что я заслуживаю заслуги.

Он сказал: «Я не спрашиваю, чей это конь и откуда он» — желая проверить, не назову ли я себя из ложной гордости владельцем этого коня. Я промолчал, и щедрый, благочестивый купец остался доволен сиим. Позже он произнес, что таковой конь был бы очень неплох для меня, я с ним полностью согласился, и он снова остался доволен.

Потом он произнес, что я отыскал на дороге то, что может быть обменено на серебро, намекая сиим на мое усердие и твердость в исламе, которые я обрел в собственных скитаниях по святым местам. И он тогда одарил меня, чтобы сиим благочестивым делом заблаговременно облегчить для себя переход в рай по загробному мосту, что легче волоса и тоньше острия клинка, как говорит священный коран.

В первой же молитве я сообщу аллаху о благочестивом поступке твоего государя, чтобы аллах заблаговременно приготовил для него перила на этом мосту. Слуга задумался, позже произнес с хитрецкой усмешкой, от которой Ходже Насреддину стало как-то не по себе: — Ты прав, о путник! И как это я сходу не додумался, что твой разговор с моим владельцем имеет настолько добродетельный смысл! Но ежели уж ты решил посодействовать моему государю в переходе по загробному мосту, то лучше, чтоб перила были с 2-ух сторон.

Оно выйдет крепче и надежнее. Я тоже с наслаждением помолился бы за моего государя, чтоб аллах поставил перила и с иной стороны. Ты даже должен это сделать. Разве не повелевает коран рабам и слугам раз в день молиться за собственных господ, не требуя особенной награды… — Заворачивай ишака! Я собирался прочитать молитву в триста слов, по числу таньга, приобретенных мною. Но сейчас я думаю, что можно обойтись молитвой в двести 50 слов. Перила с моей стороны будут лишь немножко потоньше и покороче.

А ты прочтешь молитву в 50 слов, и премудрый аллах сможет из тех же бревен выкроить перила на твою сторону. Я не согласен на такие коротенькие перила! Я весь бледнею и покрываюсь прохладным позже при мысли о ужасной угрозы, угрожающей моему господину! Я полагаю, что мы оба должны прочитать молитвы по 100 50 слов, чтоб перила были с обеих сторон схожими. Ну, пусть они будут тоненькие, зато с 2-ух сторон. А ежели ты не согласен, то я в этом вижу злой умысел против моего государя — означает, ты хочешь, чтоб он упал с моста!

И я на данный момент позову людей, и ты прямым ходом отправишься в подземную тюрьму! Усвой же, что перила с одной стороны должны быть обязательно толще и крепче, чтобы купцу было за что ухватиться, ежели он оступится и будет падать!

Они долго спорили на дороге. Редкие прохожие, слышавшие обрывки разговора, почтительно кланялись, принимая Ходжу Насреддина и рябого слугу за благочестивых паломников, возвращающихся с поклонения святым местам. Когда они расставались, кошелек Ходжи Насреддина был легче наполовину: они договорились, что мост, ведущий в рай, должен быть огорожен для купца с 2-ух сторон совсем схожими по длине и прочности перилами.

Скажу еще, что в споре ты не уступишь, наверняка, даже самому Ходже Насреддину. Пришлось к слову, — ответил Ходжа Насреддин, подумав про себя: «Эге!.. Да это, кажется, не обычная птица! И я никого не знаю из его родственников. Я его двоюродный брат. Мы совместно провели детские годы. Ходжа Насреддин, совсем укрепившись в собственных подозрениях, ничего не ответил.

Слуга нагнулся к нему с иной стороны: — Его отец, два брата и дядя погибли. Ты, наверняка, слышал, путник? Ходжа Насреддин молчал. Но Ходжа Насреддин молчал. Но Ходжа Насреддин упрямо молчал. Но Ходжа Насреддин молчал, хотя ядовитый ответ издавна висел на самом кончике его языка. Слуга, обманувшийся в собственных надеждах, с проклятием стукнул лошадка нагайкой и в два прыжка исчез за поворотом.

Все затихло. Лишь пыль, взметенная копытами, вилась и золотилась в неподвижном воздухе, пронизанная косыми лучами. Так ехал он долго, то омрачаясь при мысли о собственном опустевшем наполовину кошельке, то улыбаясь при воспоминании о драке сборщика пошлин с надменным богачом.

Глава 5-ая Достигнув противоположной части городка, он тормознул, поручил собственного ишака заботам чайханщика, а сам, не теряя времени, отправился в харчевню. Там было тесновато, дымно и чадно, стоял шум и гам, горячо пылали печи, и пламя их озаряло потных, оголенных до пояса поваров.

Они торопились, орали, толкая друг друга и раздавая подзатыльники поварятам, которые с безумными очами метались по всей харчевне, увеличивая давку, галдеж и сутолоку. Булькали большие котлы, накрытые древесными пляшущими кругами, сытный пар сгущался под потолком, где с гудением вились рои бесчисленных мух. В сизом чаду яростно шипело, брызгалось масло, светились стены накаленных жаровен, и жир, капая с вертелов на угли, горел голубым душноватым огнем.

Тут готовили плов, поджаривали шашлык, варили требуху, пекли пирожки, начиненные луком, перцем, мясом и курдючным салом, которое, растопившись в печи, проступало насквозь через тесто и бурлило маленькими пузырьками. Ходжа Насреддин с огромным трудом нашел место и втиснулся так плотно, что люди, которых сдавил он собственной спиной и боками, крякнули. Но никто не обиделся и не произнес Ходже Насреддину ни слова, а сам он и подавно не дулся.

Он постоянно обожал жаркую давку базарных харчевен, весь этот нестройный гомон, шуточки, хохот, клики, толкотню, дружное сопение, жевание и чавканье сотен людей, которым, опосля целого дня тяжеленной работы, некогда разбираться в кушаньях: несокрушимые челюсти все перемелют — и жилы, и хрящи, а луженое брюхо все воспримет, лишь подавай, чтоб много было и дешево! Ходжа Насреддин тоже умел закусить основательно: он съел без передышки три миски лапши, три миски плова и еще напоследок два 10-ка пирожков, которые доедал через силу, верный собственному правилу никогда ничего не оставлять в миске, раз средства все равно заплачены.

Позже он полез к выходу и когда, работая изо всех сил локтями, выбрался в конце концов на воздух, то был весь мокрый. Члены его ослабели и растомились, как как будто он лишь что побывал в бане, в руках у дюжего мойщика. Вялым шагом, отяжелев от пищи и жары, наскоро добрался он до чайханы, а добравшись — заказал для себя чаю и блаженно растянулся на кошмах. Веки его смыкались, в голове плыли тихие приятные мысли: «У меня на данный момент много денег; отлично бы пустить их в оборот и открыть какую-нибудь мастерскую — горшечную либо седельную; я ведь знаю эти ремесла.

Хватит мне, в самом деле, скитаться. Разве я ужаснее и глупее остальных, разве у меня не может быть хорошей, прекрасной супруги, разве не может быть у меня отпрыска, которого носил бы я на руках? Клянусь бородой пророка, из этого горластого мальчишки выйдет отъявленный плут, я уж постараюсь передать ему свою мудрость!

Да, решено: Ходжа Насреддин меняет свою беспокойную жизнь. Для начала я должен приобрести горшечную либо седельную мастерскую…» Он занялся подсчетами. Отменная мастерская стоила самое наименьшее триста таньга, у него же было 100 50. С проклятиями он вспоминал рябого слугу: «Да поразит аллах слепотой этого разбойника, он отнял у меня как раз ту половину, которой недостает на данный момент для начала!

На краю помоста, у самой коновязи, где был привязан ишак, посиживали плотным кольцом люди, а чайханщик стоял над ними, заглядывая сверху через головы. Сам я, естественно, играться не буду: я не таковой дурак! Но почему не поглядеть умному человеку на дураков? И разве Магомет не запретил мусульманам валютных игр? Слава богу, я избавлен от данной нам пагубной страсти… Как везет, но, этому рыжему игроку: он выигрывает 4-ый раз подряд… Смотри, смотри — он в 5-ый раз выиграл!

О безумец! Он обольщен ложным призраком богатства, меж тем бедность уже вырыла яму на его пути. Он в 6-ой раз выиграл!.. Я никогда еще не лицезрел, чтоб человеку так везло. Смотри, он ставит опять! Поистине, нет предела людскому легкомыслию; не может же он попорядку выигрывать! Вот так и гибнут люди, поверив в ложное счастье! Следовало бы проучить этого рыжего. Ну, пусть он лишь выиграет в седьмой раз, тогда я сам поставлю против него, хотя в душе я неприятель всяких валютных игр и издавна бы запретил их на месте эмира!..

Рыжий игрок бросил кости и в седьмой раз выиграл. Ходжа Насреддин решительно шагнул вперед, раздвинул игроков и сел в кольцо. Его била маленькая дрожь — он спешил, желая взять как можно больше от собственного мимолетного счастья. Ходжа Насреддин в ответ вынул кошелек, отложил на всякий вариант в кармашек 20 5 таньга, остальное высыпал. Серебро зазвенело и запело на медном подносе. Игроки встретили ставку легким взволнованным гулом: начиналась крупная игра.

Рыжий взял кости и долго тряс, не решаясь метнуть. Все затаили дыхание, даже ишак растянул морду и заставил задуматься уши. Слышался лишь стук костей в кулаке рыжего игрока — больше ничего. И от этого сухого стука вступала в животик и в ноги Ходжи Насреддина истомная слабость. А рыжий все тряс, придерживая рукав халатика, и не мог отважиться.

В конце концов он метнул. Игроки подались вперед и на данный момент же откинулись, вздохнув все разом, единой грудью. Рыжий побледнел и застонал через сжатые зубы. На костях было всего три очка — верный проигрыш, ибо двойка выбрасывается так же изредка, как и двенадцать, а все остальное годилось Ходже Насреддину.

Встряхивая в кулаке кости, он на уровне мыслей благодарил судьбу, настолько благосклонную к нему в этот день. Но он позабыл, что судьба своенравна и непостоянна и может с легкостью поменять, ежели ей очень надоедают. Она решила проучить уверенного в себе Ходжу Насреддина и своим орудием избрала ишака, точнее, его хвост, увенчанный на конце колючками и репьями. Повернувшись задом к играющим, ишак взмахнул хвостом, задел по руке собственного владельца, кости выскочили, и в тот же миг рыжий игрок с маленьким, придушенным криком свалился на поднос, накрыв собою средства.

Ходжа Насреддин выбросил два очка. Долго посиживал он, окаменев, беззвучно шевеля губками, — все качалось и плыло перед его остановившимся взглядом, и странноватый звон стоял в его ушах. Вдруг он вскочил, схватил палку и начал дубасить ишака, бегая за ним вокруг коновязи. Да облезет твоя подлая шкура, да отправит для тебя всевластный аллах яму на пути, чтоб ты поломал свои ноги; когда же ты в конце концов издохнешь и я избавлюсь от созерцания твоей гнусной морды?! Ишак ревел, игроки хохотали, и громче всех — рыжий, совсем поверивший в свое счастье.

При этом он выставил вперед левую ногу и слегка пошевелил ею в символ пренебрежения к Ходже Насреддину. Он метнул небережно, не смотря, — и выиграл. И Ходжа Насреддин выиграл снова. Но рыжий не желал поверить, что счастье повернулось спиной к нему: — На все! Так произнес он семь раз попорядку, и все семь раз проиграл. Поднос был полон средств. Игроки застыли, — лишь сияние в очах свидетельствовал о внутреннем огне, пожиравшем их.

Тут на подносе твоих средств тыща 600 таньга! Согласен ли ты метнуть еще раз на все? Вот средства, которые я приготовил, чтоб приобрести завтра на рынке продукт для моей лавки, — я ставлю эти средства против тебя! Он достал небольшой запасной кошелек, набитый золотом. Никогда еще в данной нам чайхане не было таковой большой игры.

Чайханщик запамятовал о собственных издавна вскипевших кумганах, игроки дышали тяжело и прерывисто. Первым бросил кости рыжий и сходу зажмурился, — он боялся посмотреть. Ходжа Насреддин сообразил, что погиб: спасти его могли лишь двенадцать. Ты проиграл! Ходжа Насреддин, холодея, взял кости и уже приготовился их метнуть, но вдруг тормознул.

Он взял в левую руку хвост ишака и стукнул себя сиим хвостом по правой руке, в которой были зажаты кости. Всеобщий крик потряс чайхану, а сам чайханщик схватился за сердечко и в изнеможении погрузился на пол. На костях было двенадцать очков.

Глаза рыжего выкатились из орбит, остекленели на бледноватом лице. Он медлительно встал и, восклицая: «О, горе мне, горе! И молвят, что с тех пор его не лицезрели больше в городе: он удрал в пустыню и там, ужасный, заросший весь одичавшим волосом, бродил в песках и колющемся кустарнике, беспрестанно восклицая: «О, горе мне, горе!

И никто не пожалел о нем, поэтому что он был человек ожесточенный и несправедливый и причинил много зла, обыгрывая наивных простаков. А Ходжа Насреддин, уложив в переметные сумки выигранное достояние, обнял ишака, прочно поцеловал в теплый нос и угостил вкусными, свежайшими лепешками, чему ишак много опешил, поэтому что всего за 5 минут перед сиим получил от собственного владельца совершенно другое.

Глава шестая Вспоминая мудрое правило, что лучше держаться подальше от людей, знающих, где лежат твои средства, Ходжа Насреддин не стал задерживаться в чайхане и поехал на базарную площадь. Время от времени он оглядывался — не смотрят ли за ним, ибо на лицах игроков да и самого чайханщика не лежала печать добродетели.

Ехать ему было отрадно. Сейчас он сумеет приобрести всякую мастерскую, две мастерские, три мастерские. Так и решил он сделать. Через два года я разбогатею, куплю дом с фонтанами в саду, повешу везде золотые клеточки с певчими птицами, у меня будет две либо даже три супруги и по три отпрыска от каждой…» Он с головой опустился в сладостную реку желаний.

Меж тем ишак, не чувствуя поводьев, пользовался задумчивостью владельца и, встретив на пути мостик, не пошел по нему, подобно всем остальным ишакам, а свернул в сторону и, разбежавшись, прыгнул прямо через канаву. Неуж-то аллах решил перевоплотить меня в ангела и приделал мне крылья? Вылетев из седла, он шлепнулся на дорогу, сажени на две впереди ишака. Когда он с кряхтеньем и охами встал, весь перепачканный пылью, ишак, нежно пошевеливая ушами и сохраняя на морде самое невинное выражение, подошел к нему, как бы приглашая опять занять место в седле.

О ты, который… Но здесь он осекся, заметив каких-либо людей, сидевших недалеко в тени полуразрушенного забора. Проклятья застыли на губках Ходжи Насреддина. Он осознавал, что человек, попавший на виду у остальных в забавное и непочтенное положение, должен сам смеяться громче всех над собой. Ходжа Насреддин подмигнул сидячим и обширно улыбнулся, показав сходу все свои зубы.

Скажите, сколько раз я перевернулся, а то я сам не успел сосчитать. Ах ты, шалунишка! Он у меня такой: чуток зазеваешься, и он непременно уж что-нибудь сотворит! Ходжа Насреддин залился радостным хохотом, но с удивлением увидел, что никто не вторит ему. Все продолжали посиживать с опущенными головами и омраченными лицами, а дамы, державшие на руках малышей, тихо рыдали. Почему я не вижу улыбок, не слышу хохота, почему рыдают женщины?

Для чего вы сидите тут на дороге в пыли и жаре, разве не лучше посиживать дома в прохладе? Вот я, старенькый, дряблый, молю на данный момент бога, чтоб он поскорее послал мне погибель. Поведай мне свое горе и не смотри, что я беден с виду. Может быть, я сумею посодействовать для тебя.

Всего час назад по нашей улице прошел ростовщик Джафар в сопровождении 2-ух эмирских стражников. А я должник ростовщика Джафара, и завтра днем истекает срок моего долга. И вот я изгнан из собственного дома, в котором прожил всю жизнь, и нет больше у меня семьи и нет угла, где бы мог я преклонить голову… А все имущество мое: дом, сад, скот и виноградники — будет продано завтра Джафаром. Слезы показались на очах старика, глас дрожал.

Я должен ему двести 50 таньга. Ну, ну, стой смирно, — добавил он, обращаясь к ишаку и развязывая переметную сумку. Услышав звон серебра, все встрепенулись, а старик не мог вымолвить слова и лишь очами, в которых сверкали слезы, благодарил Ходжу Насреддина. И он умрет сейчас, мой бедный мальчишка, где-нибудь на дороге, ибо меня выгнали из моего дома.

Ходжа Насреддин посмотрел на исхудавшее, бледное лицо малыша, на его прозрачные руки, позже обвел взором лица сидячих. И когда он вгляделся в эти лица, иссеченные морщинами, измятые страданием, и увидел глаза, потускневшие от нескончаемых слез, — как будто горячий ножик вонзился в его сердечко, моментальная судорога перехватила гортань, кровь жаркой волной бросилась в лицо.

Он отвернулся. Вот для тебя двести таньга, возвращайся быстрее домой, положи ему примочку на лоб; вот для тебя еще 50 таньга, чтоб ты могла позвать лекаря и приобрести лекарства. Про себя подумал: «Можно непревзойденно обойтись и шестью мастерами». Но в ноги ему упал большущего роста бородатый каменщик, семью которого завтра должны были реализовать в рабство за долг ростовщику Джафару в четыреста таньга… «Пять мастеров, естественно, маловато», — поразмыслил Ходжа Насреддин, развязывая свою сумку.

Не успел он ее завязать, как еще две дамы свалились на колени перед ним, и рассказы их были настолько жалобны, что Ходжа Насреддин, не колеблясь, наделил их средствами, достаточными для расплаты с ростовщиком. Увидев, что оставшихся средств едва-едва хватит на содержание 3-х мастеров, он решил, что в таком случае не стоит и связываться с мастерскими, и щедрой рукою принялся раздавать средства остальным должникам ростовщика Джафара. В сумке осталось не больше пятисот таньга.

И тогда Ходжа Насреддин увидел в стороне еще 1-го человека, который не обратился за помощью, хотя на лице его было ясно написано горе. Ведь за тобой нет долга ростовщику? Святой ли Богаэддин, вышедший из собственной гробницы, чтоб посодействовать беднякам, либо сам Гарун-аль-Рашид?

Я не обратился к для тебя лишь поэтому, что и без меня ты уже чрезвычайно сильно потратился, а я должен больше всех — 500 таньга, и я боялся, что ежели ты дашь мне, то не хватит старикам и дамам. Держи полу! Он высыпал из переметной сумки все средства до крайней таньга. Тогда человек, придерживая левой рукою полу халатика, обнял правой рукою Ходжу Насреддина и припал в слезах к его груди.

Ходжа Насреддин обвел взором всех спасенных людей, увидел ухмылки, румянец на лицах, сияние в очах. Это таковой проклятый ишак!.. Это самый умный, самый благородный, самый драгоценный в мире ишак, равных ему никогда еще не было и не будет. Я согласна всю жизнь ухаживать за ним, подкармливать его отборным зерном, никогда не напрягать работой, чистить скребницей, расчесывать хвост ему гребнем. Ведь ежели бы этот несравненный и схожий расцветающей розе ишак, заполненный одними только добродетелями, не прыгнул через канаву и не выбросил тебя из седла, о путешественник, явившийся перед нами, как солнце во мгле, — ты проехал бы мимо, не заметив нас, а мы не посмели бы приостановить тебя!

Все начали громко восхвалять ишака и наперебой совали ему лепешки, жареную кукурузу, сушеные абрикосы и персики. Ишак, отмахиваясь хвостом от раздражающих мух, невозмутимо и принципиально воспринимал подношения, но заморгал все-же очами при виде плетки, которую исподтишка демонстрировал ему Ходжа Насреддин.

Но время шло своим чередом, удлинились тени, краснолапые аисты, крича и хлопая крыльями, опускались в гнезда, откуда навстречу им тянулись жадно раскрытые клювы птенцов. Ходжа Насреддин начал прощаться. Все кланялись и благодарили его: — Спасибо для тебя. Ты сообразил наше горе. Еще бы мне не понять! Старик прошамкал своим беззубым ртом: — Мне нечем отблагодарить тебя, путешественник. Вот единственное, что захватил я, покидая дом.

Это — коран, священная книга; возьми ее, и да будет она для тебя путеводным огнем в житейском море. Ходжа Насреддин относился к священным книжкам без всякого почтения, но, не желая обидеть старика, взял коран, уложил в переметную сумку и вскочил в седло. Настоящая добродетель не нуждается в славе, что же касается молитв, то у аллаха есть много ангелов, извещающих его о благочестивых поступках… Ежели же ангелы ленивы и нерадивы и спят где-нибудь на мягеньких облаках, заместо того чтоб вести счет всем благочестивым и всем богохульным делам на земле, то молитвы ваши все равно не посодействуют, ибо аллах был бы просто глуповат, ежели бы верил людям на слово, не требуя доказательства от доверенных лиц.

Одна из дам вдруг тихо ахнула, за ней — 2-ая, позже старик, встрепенувшись, уставился во все глаза на Ходжу Насреддина. Но Ходжа Насреддин спешил и ничего не увидел. Да пребудут мир и благоденствие над вами. Сопровождаемый благословениями, он скрылся за поворотом дороги. Оставшиеся молчали, в очах у всех светилась одна мысль. Молчание нарушил старик. Он произнес проникновенно и торжественно: — Лишь один человек во всем мире может совершить таковой поступок, и лишь один человек в мире умеет так говорить, и лишь один человек в мире носит в для себя такую душу, свет и тепло которой обогревают всех несчастных и обездоленных, и этот человек — он, наш… — Молчи!

Так произнесли все, не считая бородатого и могучего каменщика, который не различался остротой разума и, прислушиваясь к дискуссиям, никак не мог осознать, почему собаки должны бегать по следам этого путешественника, ежели он не мясник и не торговец вареной требухи; ежели же этот путешественник канатоходец, то почему имя его так запретно для произнесения вслух, и почему дама согласна быстрее умереть, чем подарить собственному спасителю веревку, настолько нужную в его ремесле?

Тут каменщик совершенно уж запутался, сильно засопел, шумно вздохнул и решил больше не мыслить, боясь сойти с мозга. Ходжа Насреддин уехал тем временем далековато, а перед его очами все стояли изможденные лица бедняков; он вспоминал больного малыша, лихорадочный румянец на его щеках и запекшиеся в жару губки, вспоминал седины старика, выброшенного из родного дома, — и ярость поднималась из глубины его сердца. Он не мог усидеть в седле, спрыгнул и пошел рядом с ишаком, отшвыривая пинками попадавшиеся под ноги камешки.

И ты, эмир, — продолжал он, — трепещи и бледней, эмир, ибо я, Ходжа Насреддин, в Бухаре! О презренные пиявки, сосущие кровь из моего несчастного народа, о скупые гиены и вонючие шакалы, не вечно для вас блаженствовать и не вечно народу мучиться! Что же касается тебя, ростовщик Джафар, то пусть на веки веков покроется мое имя позором, ежели я не расквитаюсь с тобой за все горе, которое причиняешь ты беднякам! Глава седьмая Даже для Ходжи Насреддина, повидавшего в жизни почти все, этот день — 1-ый день пребывания на родине — был очень беспокоен и богат приключениями.

Ходжа Насреддин утомился и стремился укрыться куда-нибудь в тихое место на отдых. Вон снова что-то случилось! Водоем лежал в стороне от большой дороги, и Ходжа Насреддин мог бы проехать мимо, но не таков был наш Ходжа Насреддин, чтоб упустить вариант вмешаться в спор, скандал либо драку. Ишак, в совершенстве изучивший за долгие годы нрав собственного государя, повернул, не дожидаясь приказаний, к водоему.

Кого убили? Кого обокрали? Когда он пробрался через массу и подъехал к самому краю огромного, покрытого зеленой плесенью водоема, то увидал необычайное. В 3-х шагах от берега тонул человек. Он то выныривал, то снова погружался, пуская со дна огромные пузыри. На берегу суетилось множество людей; они тянулись к тонущему, стараясь ухватить его за халатик, но руки их не доставали на каких-нибудь пол-аршина. Тонущий как будто бы не слышал. Он не подавал им руки, продолжая умеренно погружаться и опять выныривать.

В согласовании с его странствиями на дно и обратно по водоему расползались ленивые волны и с тихим плеском лизали берег. Какая может быть причина этому? Почему он не протягивает руки? Может быть, он качественный водолаз и ныряет на спор, но почему тогда он в халате? Ходжа Насреддин задумался. Пока он задумывался, тонущий успел вынырнуть раза четыре, при этом с каждым разом пребывал на дне все подольше и подольше. Тонущий в это время опустился глубоко и не показывался так долго, что некие на берегу начали уже творить заупокойные молитвы.

Но вдруг он показался снова. И неуж-то вы до сих пор не исследовали нрава мулл и вельмож и не понимаете, каким методом нужно вытаскивать их из воды? Где, спрашиваю я вас, встречали вы муллу либо вельможу, который когда-нибудь что-нибудь кому-нибудь давал?

Запомните, о невежды: муллы и вельможи никогда ничего не дают, они лишь берут. И выручать их из воды нужно соответственно их нраву. Вот, смотрите! Меня зовут Расим. С года я занимаюсь рекламой и маркетингом, а собственный бизнес начал не так давно.

В прошедшем году ко мне обратился клиент — компания, которая выпускает кормовые добавки для большого рогатого скота, птицы, рыбы. Они желали занять новейшую для себя нишу и выйти в категорию кошек и собак. На рогатый скот они, естественно, не похожи, но точно так же нужно хлопотать о их пищеварении, иммунитете, здоровье печени.

Чтоб адаптировать добавку для лохматых, фирма производитель обратилась к медику сельскохозяйственных наук, доктору Владимиру Галецкому. Он рассчитал дозы, схему внедрения и спрогнозировал влияние продукта. Его выводы порадовали: у кошек добавка замедляет процессы старения, снимает стресс, улучшает качество кормов и шерсти, помогает набрать здоровый вес.

Я тоже собрал свою фокус-группу. В первую очередь в нее вошла моя кошка. А позже еще семь котов, которые прибились ко мне в зимнюю пору — я живу в деревне под Москвой. Их я и подкармливал добавкой. Это наша домашняя кошка Бася. Мать у нее абиссинка, а папа подлец : Мотивированная аудитория новейший продукт оценила Я проанализировал рынок, предоставил выводы.

Даже привлек дизайнера и разработал фирменный стиль и логотип, так что у нас сходу была готова торговая марка для новейшего продукта. Оставался вопросец с дилером, так как сама компания работает в сфере b2b — «бизнес для бизнеса». Я подумал: «Почему бы не испытать заняться сиим самому? Офлайн vs онлайн Я сходу решил продавать только в онлайне. Пара магазинов уже готова взять наш продукт на реализацию, но я решил начать с «Озона».

Все-же офлайн-магазины в неких моментах значительно уступают маркетплейсам. Во-1-х, чтоб поставить новейший продукт на полку, необходимо проехать по нескольким точкам и договориться о реализации. Это ежели в ассортименте найдется место для новинки либо в магазине согласятся подвинуть на витрине пару коробочек. Во-2-х, придется вкладываться в офлайновые акции, печатать рекламу, нанимать промоутеров, чтоб они разъясняли, что это за продукт. Издержки на продвижение будут выше, чем на маркетплейсе.

В онлайне же инструменты понятнее и продвигаться, на мой взор, проще: онлайн-полки в вебах нескончаемые, да и покупателей намного больше. Помощь в продвижении Хоть я и занимаюсь маркетингом уже достаточно издавна, помощь излишней не бывает. Тут мне повезло: я уже издавна сотрудничаю с Модульбанком, у которого возникла новенькая функция « Маркетплейс ». Команда банка помогает верно оформить карточки продуктов описание, фото, презентации, продающее видео , сертифицировать продукт к примеру, оформить декларацию соответствия либо отказное письмо и дает советы по продвижению.

Еще есть бесплатная аналитика по собственной категории: она указывает средние цены на рынке, по какой стоимости тот либо другой продукт скорее продается, как изменяется спрос в зависимости от сезона. Модульбанк поможет не лишь заполнить карточки на маркетплейсе, но и организует упаковку и отгрузку продукта Для чего я в это влез Опосля ухода западных брендов в метриках была видна просадка по продажам — корма просто закончились.

В марте-апреле нишу лихорадило, были всплески продаж — люди закупались впрок по старенькым ценам. Спрос не был удовлетворен. На данный момент продукты потихоньку завозят, но цены на почти все позиции подпрыгнули. Здесь и метрики глядеть не необходимо, по собственному кошачьему бюджету сужу — у нас же не считая домашней кошки еще семь бродячих на содержании, вся моя фокус-группа.

По статистике в месяц на 1-го кота уходит от до рублей. В эту сумму включены неотклонимые расходы — корм, наполнитель, время от времени ветаптека — и какие-то игрушки и лакомства для любимца. Чтоб вписаться в этот бюджет, люди обязаны перебегать на наиболее дешевенькие корма.

Естественно, ежели дозволит кошка. В Рф есть свои производители, но разной степени свойства. Да и кошки — существа привередливые и даже вредные , так что переводить их на новейшие марки трудно. На мои реализации уход западных брендов точно воздействует. К примеру, при расчете возможной прибыли я ориентировался на соперников, которые привозят подобные подкормки из Китая. На данный момент доставка оттуда подорожала, а еще необходимо платить за растаможку.

Игровые автоматы ходжа насреддин онлайн покер симбиан

Гляди веселей. Кинокомедия по мотивам романов Леонида Соловьева (1982-1983) игровые автоматы ходжа насреддин

КВАРТИРЫ ГДЕ ИГРАЮТ В КАРТЫ

Литра - 1,0 литр. Для производства 1 кг АМС-гель цена:АМС-гель 5000 л. Чистите зубы и канистры. Гель для "АМС-Гель" зарегистрирован без мяса - подходит продукты питания рационе уже поможет планете.

Ходжа Насреддин сообразил, что погиб: спасти его могли лишь двенадцать. Ты проиграл! Ходжа Насреддин, холодея, взял кости и уже приготовился их метнуть, но вдруг тормознул. Он взял в левую руку хвост ишака и стукнул себя сиим хвостом по правой руке, в которой были зажаты кости. Всеобщий крик потряс чайхану, а сам чайханщик схватился за сердечко и в изнеможении погрузился на пол. На костях было двенадцать очков.

Глаза рыжего выкатились из орбит, остекленели на бледноватом лице. Он медлительно встал и, восклицая: «О, горе мне, горе! И молвят, что с тех пор его не лицезрели больше в городе: он удрал в пустыню и там, ужасный, заросший весь одичавшим волосом, бродил в песках и колющемся кустарнике, беспрестанно восклицая: «О, горе мне, горе!

И никто не пожалел о нем, поэтому что он был человек ожесточенный и несправедливый и причинил много зла, обыгрывая наивных простаков. А Ходжа Насреддин, уложив в переметные сумки выигранное достояние, обнял ишака, прочно поцеловал в теплый нос и угостил вкусными, свежайшими лепешками, чему ишак много опешил, поэтому что всего за 5 минут перед сиим получил от собственного владельца совершенно другое.

Глава шестая Вспоминая мудрое правило, что лучше держаться подальше от людей, знающих, где лежат твои средства, Ходжа Насреддин не стал задерживаться в чайхане и поехал на базарную площадь. Время от времени он оглядывался — не смотрят ли за ним, ибо на лицах игроков да и самого чайханщика не лежала печать добродетели. Ехать ему было отрадно. Сейчас он сумеет приобрести всякую мастерскую, две мастерские, три мастерские.

Так и решил он сделать. Через два года я разбогатею, куплю дом с фонтанами в саду, повешу везде золотые клеточки с певчими птицами, у меня будет две либо даже три супруги и по три отпрыска от каждой…» Он с головой опустился в сладостную реку желаний. Меж тем ишак, не чувствуя поводьев, пользовался задумчивостью владельца и, встретив на пути мостик, не пошел по нему, подобно всем иным ишакам, а свернул в сторону и, разбежавшись, прыгнул прямо через канаву.

Неуж-то аллах решил перевоплотить меня в ангела и приделал мне крылья? Вылетев из седла, он шлепнулся на дорогу, сажени на две впереди ишака. Когда он с кряхтеньем и охами встал, весь перепачканный пылью, ишак, нежно пошевеливая ушами и сохраняя на морде самое невинное выражение, подошел к нему, как бы приглашая опять занять место в седле.

О ты, который… Но здесь он осекся, заметив каких-либо людей, сидевших недалеко в тени полуразрушенного забора. Проклятья застыли на губках Ходжи Насреддина. Он осознавал, что человек, попавший на виду у остальных в забавное и непочтенное положение, должен сам смеяться громче всех над собой.

Ходжа Насреддин подмигнул сидячим и обширно улыбнулся, показав сходу все свои зубы. Скажите, сколько раз я перевернулся, а то я сам не успел сосчитать. Ах ты, шалунишка! Он у меня такой: чуток зазеваешься, и он непременно уж что-нибудь сотворит!

Ходжа Насреддин залился радостным хохотом, но с удивлением увидел, что никто не вторит ему. Все продолжали посиживать с опущенными головами и омраченными лицами, а дамы, державшие на руках малышей, тихо рыдали. Почему я не вижу улыбок, не слышу хохота, почему рыдают женщины? Для чего вы сидите тут на дороге в пыли и жаре, разве не лучше посиживать дома в прохладе? Вот я, старенькый, дряблый, молю на данный момент бога, чтоб он поскорее послал мне погибель.

Поведай мне свое горе и не смотри, что я беден с виду. Может быть, я сумею посодействовать для тебя. Всего час назад по нашей улице прошел ростовщик Джафар в сопровождении 2-ух эмирских стражников. А я должник ростовщика Джафара, и завтра днем истекает срок моего долга. И вот я изгнан из собственного дома, в котором прожил всю жизнь, и нет больше у меня семьи и нет угла, где бы мог я преклонить голову… А все имущество мое: дом, сад, скот и виноградники — будет продано завтра Джафаром.

Слезы показались на очах старика, глас дрожал. Я должен ему двести 50 таньга. Ну, ну, стой смирно, — добавил он, обращаясь к ишаку и развязывая переметную сумку. Услышав звон серебра, все встрепенулись, а старик не мог вымолвить слова и лишь очами, в которых сверкали слезы, благодарил Ходжу Насреддина. И он умрет сейчас, мой бедный мальчишка, где-нибудь на дороге, ибо меня выгнали из моего дома.

Ходжа Насреддин посмотрел на исхудавшее, бледное лицо малыша, на его прозрачные руки, позже обвел взором лица сидячих. И когда он вгляделся в эти лица, иссеченные морщинами, измятые страданием, и увидел глаза, потускневшие от нескончаемых слез, — как будто горячий ножик вонзился в его сердечко, моментальная судорога перехватила гортань, кровь жаркой волной бросилась в лицо. Он отвернулся. Вот для тебя двести таньга, возвращайся быстрее домой, положи ему примочку на лоб; вот для тебя еще 50 таньга, чтоб ты могла позвать лекаря и приобрести лекарства.

Про себя подумал: «Можно непревзойденно обойтись и шестью мастерами». Но в ноги ему упал большого роста бородатый каменщик, семью которого завтра должны были реализовать в рабство за долг ростовщику Джафару в четыреста таньга… «Пять мастеров, естественно, маловато», — поразмыслил Ходжа Насреддин, развязывая свою сумку. Не успел он ее завязать, как еще две дамы свалились на колени перед ним, и рассказы их были настолько жалобны, что Ходжа Насреддин, не колеблясь, наделил их средствами, достаточными для расплаты с ростовщиком.

Увидев, что оставшихся средств едва-едва хватит на содержание 3-х мастеров, он решил, что в таком случае не стоит и связываться с мастерскими, и щедрой рукою принялся раздавать средства остальным должникам ростовщика Джафара. В сумке осталось не больше пятисот таньга. И тогда Ходжа Насреддин увидел в стороне еще 1-го человека, который не обратился за помощью, хотя на лице его было ясно написано горе. Ведь за тобой нет долга ростовщику? Святой ли Богаэддин, вышедший из собственной гробницы, чтоб посодействовать беднякам, либо сам Гарун-аль-Рашид?

Я не обратился к для тебя лишь поэтому, что и без меня ты уже чрезвычайно сильно потратился, а я должен больше всех — 500 таньга, и я боялся, что ежели ты дашь мне, то не хватит старикам и дамам. Держи полу! Он высыпал из переметной сумки все средства до крайней таньга. Тогда человек, придерживая левой рукою полу халатика, обнял правой рукою Ходжу Насреддина и припал в слезах к его груди.

Ходжа Насреддин обвел взором всех спасенных людей, увидел ухмылки, румянец на лицах, сияние в очах. Это таковой проклятый ишак!.. Это самый умный, самый благородный, самый драгоценный в мире ишак, равных ему никогда еще не было и не будет. Я согласна всю жизнь ухаживать за ним, подкармливать его отборным зерном, никогда не напрягать работой, чистить скребницей, расчесывать хвост ему гребнем.

Ведь ежели бы этот несравненный и схожий расцветающей розе ишак, заполненный одними только добродетелями, не прыгнул через канаву и не выбросил тебя из седла, о путешественник, явившийся перед нами, как солнце во мгле, — ты проехал бы мимо, не заметив нас, а мы не посмели бы приостановить тебя! Все начали громко восхвалять ишака и наперебой совали ему лепешки, жареную кукурузу, сушеные абрикосы и персики. Ишак, отмахиваясь хвостом от раздражающих мух, невозмутимо и принципиально воспринимал подношения, но заморгал все-же очами при виде плетки, которую исподтишка демонстрировал ему Ходжа Насреддин.

Но время шло своим чередом, удлинились тени, краснолапые аисты, крича и хлопая крыльями, опускались в гнезда, откуда навстречу им тянулись жадно раскрытые клювы птенцов. Ходжа Насреддин начал прощаться. Все кланялись и благодарили его: — Спасибо для тебя.

Ты сообразил наше горе. Еще бы мне не понять! Старик прошамкал своим беззубым ртом: — Мне нечем отблагодарить тебя, путешественник. Вот единственное, что захватил я, покидая дом. Это — коран, священная книга; возьми ее, и да будет она для тебя путеводным огнем в житейском море.

Ходжа Насреддин относился к священным книжкам без всякого почтения, но, не желая обидеть старика, взял коран, уложил в переметную сумку и вскочил в седло. Настоящая добродетель не нуждается в славе, что же касается молитв, то у аллаха есть много ангелов, извещающих его о благочестивых поступках… Ежели же ангелы ленивы и нерадивы и спят где-нибудь на мягеньких облаках, заместо того чтоб вести счет всем благочестивым и всем богохульным делам на земле, то молитвы ваши все равно не посодействуют, ибо аллах был бы просто глуповат, ежели бы верил людям на слово, не требуя доказательства от доверенных лиц.

Одна из дам вдруг тихо ахнула, за ней — 2-ая, позже старик, встрепенувшись, уставился во все глаза на Ходжу Насреддина. Но Ходжа Насреддин спешил и ничего не увидел. Да пребудут мир и благоденствие над вами. Сопровождаемый благословениями, он скрылся за поворотом дороги. Оставшиеся молчали, в очах у всех светилась одна мысль.

Молчание нарушил старик. Он произнес проникновенно и торжественно: — Лишь один человек во всем мире может совершить таковой поступок, и лишь один человек в мире умеет так говорить, и лишь один человек в мире носит в для себя такую душу, свет и тепло которой обогревают всех несчастных и обездоленных, и этот человек — он, наш… — Молчи! Так произнесли все, не считая бородатого и могучего каменщика, который не различался остротой мозга и, прислушиваясь к дискуссиям, никак не мог осознать, почему собаки должны бегать по следам этого путешественника, ежели он не мясник и не торговец вареной требухи; ежели же этот путешественник канатоходец, то почему имя его так запретно для произнесения вслух, и почему дама согласна быстрее умереть, чем подарить собственному спасителю веревку, настолько нужную в его ремесле?

Тут каменщик совершенно уж запутался, сильно засопел, шумно вздохнул и решил больше не мыслить, боясь сойти с мозга. Ходжа Насреддин уехал тем временем далековато, а перед его очами все стояли изможденные лица бедняков; он вспоминал больного малыша, лихорадочный румянец на его щеках и запекшиеся в жару губки, вспоминал седины старика, выброшенного из родного дома, — и ярость поднималась из глубины его сердца.

Он не мог усидеть в седле, спрыгнул и пошел рядом с ишаком, отшвыривая пинками попадавшиеся под ноги камешки. И ты, эмир, — продолжал он, — трепещи и бледней, эмир, ибо я, Ходжа Насреддин, в Бухаре! О презренные пиявки, сосущие кровь из моего несчастного народа, о скупые гиены и вонючие шакалы, не вечно для вас блаженствовать и не вечно народу мучиться! Что же касается тебя, ростовщик Джафар, то пусть на веки веков покроется мое имя позором, ежели я не расквитаюсь с тобой за все горе, которое причиняешь ты беднякам!

Глава седьмая Даже для Ходжи Насреддина, повидавшего в жизни почти все, этот день — 1-ый день пребывания на родине — был очень беспокоен и богат приключениями. Ходжа Насреддин утомился и стремился укрыться куда-нибудь в тихое место на отдых. Вон снова что-то случилось! Водоем лежал в стороне от большой дороги, и Ходжа Насреддин мог бы проехать мимо, но не таков был наш Ходжа Насреддин, чтоб упустить вариант вмешаться в спор, скандал либо драку. Ишак, в совершенстве изучивший за долгие годы нрав собственного государя, повернул, не дожидаясь приказаний, к водоему.

Кого убили? Кого обокрали? Когда он пробрался через массу и подъехал к самому краю огромного, покрытого зеленой плесенью водоема, то увидал необычайное. В 3-х шагах от берега тонул человек. Он то выныривал, то снова погружался, пуская со дна огромные пузыри. На берегу суетилось множество людей; они тянулись к тонущему, стараясь ухватить его за халатик, но руки их не доставали на каких-нибудь пол-аршина.

Тонущий как будто бы не слышал. Он не подавал им руки, продолжая умеренно погружаться и опять выныривать. В согласовании с его странствиями на дно и обратно по водоему расползались ленивые волны и с тихим плеском лизали берег. Какая может быть причина этому? Почему он не протягивает руки? Может быть, он качественный водолаз и ныряет на спор, но почему тогда он в халате? Ходжа Насреддин задумался. Пока он задумывался, тонущий успел вынырнуть раза четыре, при этом с каждым разом пребывал на дне все подольше и подольше.

Тонущий в это время опустился глубоко и не показывался так долго, что некие на берегу начали уже творить заупокойные молитвы. Но вдруг он показался снова. И неуж-то вы до сих пор не исследовали нрава мулл и вельмож и не понимаете, каким методом нужно вытаскивать их из воды? Где, спрашиваю я вас, встречали вы муллу либо вельможу, который когда-нибудь что-нибудь кому-нибудь давал?

Запомните, о невежды: муллы и вельможи никогда ничего не дают, они лишь берут. И выручать их из воды нужно соответственно их нраву. Вот, смотрите! Вы ошибаетесь. Водяные духи постараются всеми силами избавиться от него. Ходжа Насреддин присел на корточки и стал терпеливо ожидать, следя за пузырями, что восходили со дна и плыли к берегу, подгоняемые легким ветром. В конце концов что-то черное стало подниматься из глубины. Тонущий показался на поверхности — в крайний раз, ежели бы не Ходжа Насреддин.

Тонущий судорожно вцепился в протянутую руку. Ходжа Насреддин поморщился от боли. И позже на берегу долго не могли разжать пальцев спасенного. Несколько минут лежал он без движения, окутанный водными растениями и облепленный зловонной тиной, скрывавшей черты его лица. Позже изо рта, из носа, из ушей у него хлынула вода.

Где моя сумка? Тогда он стряхнул с себя водные растения и полой халатика вытер тину с лица. И Ходжа Насреддин отшатнулся: так безобразно было это лицо с плоским перешибленным носом и вывернутыми ноздрями, с бельмом на правом глазу. Вприбавок он был еще и горбат. Пока он говорил, горсть его — от беспомощности ли, а может быть, и по иной причине — равномерно разжималась, и средства с тихим звоном текли через пальцы обратно в сумку. В конце концов в руке осталась одна монета — полтаньга; он со вздохом протянул монету Ходже Насреддину: — Вот для тебя средства.

Пойди на рынок и купи миску плова. А ты возьми плов без мяса. Он направился к собственному ишаку. На пути приостановил его человек — высочайший, тощий, жилистый, угрюмого и неприветливого вида, с руками, темными от угля и копоти, с кузнечными клещами за поясом. И знаешь ли ты, сколько слез прольется сейчас из-за твоего поступка и сколько людей растеряют свои дома, поля и виноградники и пойдут на невольничий рынок, а позже — в цепях — по Большой Хивинской дороге? Ходжа Насреддин воззрился на него с удивлением: — Я не понимаю тебя, кузнец!

Разве достойно человека и мусульманина пройти мимо тонущего, не протянув ему руку помощи! Я приехал издалека. Ужасная догадка мелькнула в голове Ходжи Насреддина. О горе мне, о позор на мою голову! Неуж-то я своими руками вытащил из воды эту змею! Поистине, нет искупления такому греху! О горе, о позор и несчастье! Его раскаяние тронуло кузнеца, он мало смягчился: — Успокойся, путешественник, сейчас уж ничего не поделаешь. И нужно же было для тебя подъехать как раз в эту минутку к водоему.

И почему твой ишак не заупрямился где-нибудь и не задержался в дороге! За это время ростовщик как раз успел бы потонуть. А уж ежели мне предстоит опозорить себя спасением ростовщика, то можешь не сомневаться: этот ишак доставит на место как раз вовремя! Не загонять же сейчас ростовщика обратно в пруд!

Ходжа Насреддин встрепенулся. Слушай, кузнец! Клянусь, что ростовщик Джафар будет утоплен мною. Клянусь бородой моего отца, что он будет утоплен мною в этом же самом пруду! Запомни мою клятву, кузнец! Я никогда еще не говорил на ветер. Ростовщик будет утоплен! И когда ты о этом услышишь на рынке, знай, что я искупил свою вину перед жителями Благородной Бухары! Глава восьмая На город уже опускались сумерки, когда Ходжа Насреддин добрался до базарной площади. Загорались калоритные костры в чайханах, и скоро вся площадь опоясалась огнями.

Завтра предстоял большой рынок — и один за иным шли мягенькой поступью верблюжьи караваны, исчезали в темноте, а воздух был все еще полон мерным, медным и грустным звоном бубенцов; и когда затихали в отдалении бубенцы 1-го каравана, им на смену начинали стонать бубенцы другого, вступающего на площадь, и это было нескончаемо, как будто сама темнота над площадью тихо звенела, дрожала, переполнившись звуками, принесенными сюда со всех концов мира.

Тут — невидимые — стонали бубенцы индийские и афганские, аравийские, иранские и египетские; Ходжа Насреддин все слушал и слушал и готов был слушать без конца. Рядом в чайхане стукнул, загудел бубен, ему ответили струны дутара. И невидимый певец высоко под самые звезды поднял звенящий напряженный голос: он пел о собственной любимой, он жаловался на нее. Под эту песню пошел Ходжа Насреддин находить ночлега. Коновязи около чайханы не было.

Ходжа Насреддин увидел какую-то металлическую скобу, торчавшую из-под помоста. К данной скобе он и привязал ишака, не потрудившись поглядеть, к чему же приделана скоба, позже вошел в чайхану и улегся: он чрезвычайно утомился. Через дрему он услышал вдруг свое имя. Он приоткрыл глаза. Недалеко посиживали, собравшись в кружок, и пили чай какие-то люди, приехавшие на рынок, — погонщик, пастух и два ремесленника.

Один из их вполголоса говорил: — Говорят еще так о Ходже Насреддине: в один прекрасный момент в Багдаде шел он по рынку и вдруг услышал шум и вопль, доносившиеся из харчевни. Наш Ходжа Насреддин, как для вас понятно, человек любознательный, — он заглянул в харчевню. И лицезреет, что толстый, красномордый харчевник трясет за шиворот какого-то нищего и просит средств, а нищий не желает платить.

Позже этот нищий сожрал лепешку, а сейчас не желает платить, да выпадут все его зубы и облезет кожа! Тот молча достал из кармашка крайние медяки. Харчевник уже протянул свою жирную лапу за ними. И он долго звенел зажатыми в кулаке средствами над самым ухом харчевника. А позже, возвратив средства нищему, сказал: «Иди с миром, бедный человек! Все в чайхане так и покатились со смеху.

Один поспешно предупредил: — Тише. А то сходу догадаются, что мы говорим о Ходже Насреддине. В один прекрасный момент Ходжа Насреддин шел мимо огорода муллы. Мулла как раз собирал в мешок тыквы и по жадности нагрузил мешок так, что не мог даже и поднять его, не лишь нести. Вот стоит и думает: «Как же мне доставить мешок домой?

Не возьмешься ли ты донести до моего дома этот мешок? На что для тебя деньги? Пока ты будешь нести тыквы, я по дороге поведаю для тебя три премудрости, и они сделают тебя счастливым на всю жизнь». Его разобрало любопытство. Он взвалил на плечи мешок и понес. А дорога круто поднималась в гору и шла над обрывом. Когда Ходжа Насреддин тормознул отдохнуть, мулла произнес с загадочным и принципиальным видом: «Слушай первую премудрость, и большей не было в мире никогда со времен Адама, и ежели ты постигнешь всю глубину ее, то это будет равносильно познанию тайного смысла букв — Алиф, Лам, Ра, которыми Магомет, пророк и учитель наш, открывает вторую суру корана.

Слушай внимательно: ежели кто-либо для тебя произнесет, что ходить пешком лучше, чем ездить верхом, — ты не верь этому человеку. Запомни мои слова и думай над ними неотступно деньком и ночкой — и тогда ты постигнешь заключающуюся в их премудрость. Но эта премудрость — ничто в сопоставлении со 2-ой премудростью, которую я для тебя поведаю вон у того дерева.

Видишь — во-он впереди! Мулла поднял палец: «Открой свои уши и внимай, ибо 2-ая премудрость включает в себя весь коран и половину шариата и еще одну четверть книжки тариката [4]. И постигший эту премудрость никогда не собьется с пути добродетели и никогда не оступится на дороге истины. Постарайся же, о отпрыск мой, осознать эту премудрость и радуйся, что получил ее безвозмездно. 2-ая премудрость гласит: ежели для тебя кто-либо произнесет, что бедному легче жить, чем богатому, ты не верь этому человеку.

Но даже и эта 2-ая премудрость — ничто рядом с третьей, сияние которой можно сопоставить лишь с ослепительным блеском солнца и глубину которой можно сопоставить лишь с глубиной океана. Третью премудрость я поведаю для тебя у ворот моего дома. Идем быстрее, ибо я уже отдохнул». Ты хочешь у ворот собственного дома огласить мне, что умный человек постоянно может вынудить глупца безвозмездно тащить мешок с тыквами».

Пораженный мулла отшатнулся. Ходжа Насреддин слово в слово угадал его третью премудрость. Нет, никогда не было и не будет впредь премудрости наиболее достоверной, чем та, которую я поведаю для тебя на данный момент, о мулла! Но приготовься, чтоб не поразила тебя очень эта премудрость, ибо от нее просто утратить рассудок — так она поразительна, ослепительна и необъятна.

Подготовь же собственный рассудок, мулла, и слушай: ежели кто-либо произнесет для тебя, что эти вот самые тыквы не разбились — плюнь в лицо тому человеку, назови его лжецом и прогони из дома! Тыквы сыпались из мешка, прыгали и звучно раскалывались, налетая на камешки. О великий убыток и разорение!

И начал он орать, причитать, царапать лицо, и всем своим видом полностью походил на сумасшедшего. Ходжа Насреддин, лежа в углу на пыльной блохастой кошме, думал: «Они и это узнали! Но откуда? Ведь нас было лишь двое над обрывом, и я никому не говорил. Возможно, поведал сам мулла, догадавшись потом, кто тащил его тыквы». Начал 3-ий рассказчик: — В один прекрасный момент Ходжа Насреддин ворачивался из городка в турецкую деревню, где тогда жил; почувствовав себя утомленным, он лег отдохнуть на берег речки — и незаметно заснул, овеваемый благоуханным дыханием весеннего ветерка.

И приснилось ему, что он погиб. Так и лежал он длительное время без движения на мягенькой травке и отыскал, что быть мертвым не так уж плохо: лежи для себя да лежи безо всяких хлопот и морок, что неотступно преследуют нас в нашем земном, бренном существовании. Мимо шли какие-то путешественники, узрели Ходжу Насреддина.

Путешественники срубили несколько юных деревьев, устроили носилки и взвалили на их Ходжу Насреддина. Они долго несли его, а он лежал без движения, не открывая глаз, как и подобает мертвецу, душа которого стучится уже в двери рая. Вдруг носилки тормознули. Путешественники начали спорить — где брод. Один звал направо, 2-ой налево, 3-ий предлагал идти через речку напрямик.

Ходжа Насреддин приоткрыл немножко один глаз и увидел, что путешественники стоят перед самым глубочайшим, скорым и небезопасным местом реки, где уже не раз тонули неосторожные. Но этих путников следует предупредить, по другому они из-за собственного внимания ко мне могут лишиться жизни, что было бы с моей стороны чистейшей неблагодарностью». Он приподнялся на носилках и, указывая рукою в сторону брода, произнес слабеньким голосом: «О путешественники, когда я был жив, то постоянно переходил эту речку вон у тех тополей».

И он снова закрыл глаза. Путешественники, поблагодарив Ходжу Насреддина за указание, потащили носилки далее, читая громко молитвы о спасении его души. Пока слушавшие да и сам рассказчик хохотали, подталкивая друг друга локтями, Ходжа Насреддин с неудовольствием бормотал: — Все переврали.

Во-1-х, мне не приснилось, что я погиб. Не таковой уж я дурак, чтоб не отличить самого себя живого от самого себя мертвого. Я даже отлично помню, что меня все время кусала блоха и мне отчаянно хотелось почесаться, — разве это не обосновывает с полной очевидностью, что я был вправду жив, ибо в неприятном случае я, естественно, не мог бы ощущать укусов блохи.

Просто я утомился, и мне не хотелось идти, а эти путешественники были ребята здоровые: что им стоило сделать маленький крюк и отнести меня в деревню? Но когда они решили перебегать реку там, где глубина была в три человечьих роста, я их приостановил, заботясь, вообщем, не столько о собственной семье, ибо у меня ее нет, сколько о их семьях. И на данный момент же я испробовал горьковатого плода неблагодарности: заместо того чтоб огласить мне спасибо за своевременное предупреждение, они вытряхнули меня из носилок, кинулись на меня с кулаками — и, наверное, сильно бы избили меня, ежели бы не резвость моих ног!..

Удивляюсь, до чего же могут люди исказить и переврать вправду происшедшее. Меж тем 4-ый начал собственный рассказ. Он, Ходжа Насреддин, жил около полугода в одной деревне и очень прославился меж жителями находчивостью в ответах и остротою собственного ума… Ходжа Насреддин насторожился. Где слышал он этот глас — негромкий, но внятный, с чуть приметной хрипотцой? И совершенно недавно… Может быть, даже сегодня… Но как ни старался — вспомнить не мог.

Рассказчик продолжал: — Губернатор той области направил в один прекрасный момент в деревню, где жил Ходжа Насреддин, 1-го из собственных слонов на постой и прокормление от обитателей. Слон был неописуемо прожорлив. Он съедал за одни день 50 мер ячменя, 50 мер джугары, 50 мер кукурузы и 100 снопов свежайшего клевера. Через две недельки обитатели деревни скормили слону все свои запасы, разорились и впали в угнетение. И решили, в конце концов, отправить Ходжу Насреддина к самому губернатору с просьбой, чтоб слона убрали из деревни… И вот они отправь к Ходже Насреддину, стали его просить, он согласился, оседлал собственного ишака, который, как это понятно всему миру, своим упрямством, злонравием и леностью подобен шакалу, пауку, гадюке и лягушке, слитым воедино, — и, оседлав его, отправился к губернатору, при этом не запамятовал уговориться заблаговременно с жителями о плате за свое дело, и плату провозгласил настолько огромную, что почти все были обязаны реализовать свои дома и остались нищими по милости Ходжи Насреддина.

Это Ходжа Насреддин, ворочавшийся и подпрыгивавший на кошме, с трудом удерживал клокочущую в груди ярость. Рассказчик продолжал: — И он, Ходжа Насреддин, пришел во дворец и долго стоял в массе слуг и приживалов, ожидая, когда сиятельный губернатор, блистающий великолепием и мощью, подобно солнцу, соблаговолит направить к нему собственный пресветлый взгляд, изливающий на одних — счастье, а на остальных — смерть. И когда губернатор, сверкающий посреди окружавших его, как серебристая луна посреди звезд либо стройный благоуханный кипарис посреди низкорослого кустарника, соблаговолил осчастливить Ходжу Насреддина и направил к нему собственный лик, на котором благородство и мудрость сочетались, как рубин и алмаз в одном перстне, когда, говорю я, губернатор направил к нему собственный лик, то от ужаса и удивления перед таковым великолепием колени Ходжи Насреддина затряслись, как шакалий хвост, и кровь стала медлительнее ходить в жилах, он весь покрылся позже и сделался бледен как мел.

Ходжа Насреддин от ужаса чуть обладал языком, глас его звучал визгливо, как лай зловонной гиены. Ты, о сиятельный, милостиво соизволил поместить у нас в деревне 1-го из твоих слонов на постой и прокормление от обитателей. Так вот мы незначительно недовольны». Губернатор грозно сдвинул брови и стал подобен громоносящей туче, а Ходжа Насреддин склонился перед ним до земли, как тростник перед бурей.

Либо язык твой присох к твоей грязной и подлой гортани?! Бедное животное совершенно истомилось, и все обитатели, смотря на его тоску, истомились и извелись. Вот меня и отправили к для тебя, о благороднейший из благородных, украшающий собою землю, просить, чтоб соизволил ты оказать нам еще одну милость и прислал бы к слону слониху на постой и прокормление от жителей». Губернатор остался премного доволен таковой просьбой и отдал приказ ее на данный момент же исполнить, при этом в символ собственной милости к Ходже Насреддину дозволил ему поцеловать собственный сапог, что Ходжа Насреддин немедля выполнил с усердием настолько великим, что сапог губернатора порыжел, а губки Ходжи Насреддина почернели… Но в этот миг рассказчик был прерван громовым голосом самого Ходжи Насреддина.

Это твои губки, грязный, шелудивый пес, и язык твой, и все внутренности черны от лизанья сапог властелинов! Но Ходжа Насреддин никогда и нигде еще не склонялся перед властелинами! Ты клевещешь на Ходжу Насреддина! Не слушайте его, о мусульмане, гоните его как лжеца и очернителя белизны, и пусть презрение будет его уделом. О мусульмане, отвратите от него глаза и сердца ваши! Он кинулся вперед, чтоб своими руками расправиться с клеветником, и вдруг тормознул, узнав рябое, плоское лицо и желтоватые, неспокойные глаза.

Это был тот самый слуга, который спорил с ним в переулке из-за длины перил на загробном мосту. И сейчас я знаю, что у тебя есть еще один владелец, имя которого держишь ты втайне! А скажи-ка, сколько платит для тебя эмир за поношение в чайханах Ходжи Насреддина? Сколько платят для тебя за доносы, сколько платят с головы каждого преданного тобой, и казненного, и брошенного в подземную тюрьму, и закованного в цепи, и проданного в рабство?

Я вызнал тебя, эмирский шпион и доносчик! Шпион, до сих пор стоявший бездвижно, смотря со ужасом на Ходжу Насреддина, вдруг стукнул в ладоши и заорал узким голосом: — Охрана, сюда! Ходжа Насреддин услышал, как бежит в темноте охрана, шумят копья, звенят щиты. Не теряя времени, он прыгнул в сторону, сбив на землю рябого шпиона, преграждавшего путь. Но тут он услышал топот стражников, бежавших с другого конца площади. Куда бы ни кидался он — повсюду натыкался на стражу.

И была минутка, когда он задумывался, что уже не вырвется. Я попался! Но тут вышло неожиданное и необычное событие, память о котором до сих пор жива в Бухаре и никогда не умрет, ибо велико было смятение и значительны разрушения. Ишак, услышав горестные возгласы собственного владельца, направился к нему, но следом потащился из-под помоста большой барабан.

Ходжа Насреддин, не разобрав в темноте, привязал ишака к стальной скобе барабана, которым чайханщик созывал по огромным праздничкам гостей в свою чайхану. Барабан зацепился за камень и грохнул; ишак обернулся, а барабан грохнул еще — и тогда ишак, вообразив, что это злые духи, расправившись с Ходжой Насреддином, подбираются сейчас и к его сероватой шкуре, в страхе заревел, поднял хвост и кинулся бежать через площадь.

Мой барабан! Ишак мчался как ветер, как буря, но чем скорее он мчался, тем яростнее, ужаснее и оглушительнее грохотал сзаду барабан, подпрыгивая на камнях и кочках. Люди в чайханах всполошились, начали тревожно перекликаться, спрашивать — почему так гудит в неположенный час барабан, что случилось? А в это время на площадь как раз вступали крайние 50 верблюдов, груженные посудой и листовой медью.

Увидев несущееся на их в темноте что-то ужасное, ревущее, круглое, прыгающее и грохочущее, верблюды обезумели от кошмара и кинулись врассыпную, роняя посуду и гремящую медь. Через минутку вся площадь и все прилегающие улицы были охвачены великим страхом и необычным смятением: грохот, звон, гром, ржание, рев, лай, вой, треск и дребезжание — все это сливалось в некий адский гул, и никто не мог ничего понять; почти все сотки верблюдов, лошадок, ишаков, сорвавшихся с привязи, носились во мраке, гремя по разбросанным всюду медным листам, а погонщики вопили и метались, размахивая факелами.

От ужасного шума люди пробуждались, вскакивали и полуголые бежали, сами не зная куда, наталкиваясь друг на друга, оглашая темноту кликами отчаяния и скорби, так как задумывались, что настал конец света. Закричали и захлопали крыльями петушки.

Смятение росло, охватывая весь большой город до самых окраин, — и вот стукнули пушки на городской стенке, ибо городская охрана решила, что в Бухару ворвался враг, и стукнули пушки во дворце, ибо дворцовая охрана решила, что начался бунт; со всех бесчисленных минаретов понеслись надрывные, тревожные голоса муэдзинов, — все перемешалось, и никто не знал, куда бежать и что делать!

А в самой кромешной гуще, ловко увертываясь от бешеных лошадок и верблюдов, бегал Ходжа Насреддин, преследуя по грохоту барабана собственного ишака, но так и не мог изловить, пока не оборвалась веревка и барабан не отлетел в сторону, под ноги верблюдам, которые ринулись от него, сокрушая с треском навесы, сараи, чайханы и лавки. Долго бы пришлось Ходже Насреддину ловить ишака, ежели бы они не столкнулись случаем нос к носу. Ишак был весь в мыле и дрожал. Полюбуйся, что ты наделал!

Правда, ты выручил меня от стражников, но я все-же жалею бедных обитателей Бухары: им хватит сейчас разбираться до утра. Где же отыскать нам тихий, уединенный уголок? Ходжа Насреддин решил переночевать на кладбище, справедливо рассудив, что какое бы ни взошло смятение, усопшие все равно не будут бегать, вопить, орать и размахивать факелами. Так Ходжа Насреддин, возмутитель спокойствия и сеятель раздоров, окончил, полностью достойно собственного титула, 1-ый день пребывания в родном городке.

Привязав к одному из надгробий ишака, он комфортно устроился на могиле и скоро заснул. А в городке еще долго длилось смятение — шум, гул, клики, звон и пушечная пальба. Глава девятая Но как лишь забрезжил рассвет, потускнели звезды и выступили из темноты неясные очертания предметов — на площадь вышли почти все сотки метельщиков, мусорщиков, плотников и глинобитчиков; они дружно взялись за работу: подняли опрокинутые навесы, починили мосты, заделали проломы в заборах, собрали все щепки и черепки, — и 1-ые лучи солнца уже не застали в Бухаре никаких следов ночного смятения.

И начался рынок. Когда Ходжа Насреддин, отлично выспавшийся в тени могильного монумента, приехал на площадь, она уже вся гудела, беспокоилась и двигалась, затопленная из конца в конец разноплеменной, разноязычной, многоцветной массой. Разноцветные халатики, чалмы, попоны, ковры, китайская речь, арабская, индусская, татарская и еще множество всяких наречий — все это соединилось воедино, качалось, двигалось, гудело, и поднималась пыль, и замутилось небо, а на площадь нескончаемыми потоками прибывали новейшие сотки людей, раскладывали продукты и присоединяли свои голоса к общему реву.

Гончары выбивали палочками гулкую дробь на собственных горшках и хватали прохожих за полы халатиков, уговаривая слушать и, пленившись чистотою звона, купить; в чеканном ряду невыносимо для глаз сияла медь, воздух стонал от говора малеханьких молоточков, которыми профессионалы выбивали узоры на подносах и кувшинах, расхваливая громкими голосами свое искусство и понося искусство соседей.

Ювелиры плавили в малеханьких горнах серебро, тянули золото, шлифовали на кожаных кругах драгоценные индийские самоцветы, легкий ветер иногда доносил сюда густую волну благоуханий из примыкающего ряда, где торговали духами, розовым маслом, амброй, мускусом и разными пряностями; в сторону уходил бесконечный ковровый ряд — пестрый, узорный, цветистый, разукрашенный персидскими, дамасскими, текинскими коврами, кашгарскими паласами, цветными попонами, дорогими и дешевенькими, для обычных жеребцов и для благородных.

Позже Ходжа Насреддин миновал шелковый ряд, седельный, оружейный и красильный ряды, невольничий рынок, шерстобитный двор — и все это было лишь началом рынка, а далее тянулись еще сотки разных рядов; и чем поглубже в массу пробивался на собственном ишаке Ходжа Насреддин, тем оглушительнее вопили, орали, спорили, торговали вокруг; да, это был все тот же рынок, известный и несравненный бухарский рынок, равного которому не имели в то время ни Дамаск, ни самый Багдад!

Но вот ряды кончились, и очам Ходжи Насреддина открылся эмирский дворец, обнесенный высочайшей стенкой с бойницами и зубчатым верхом. Четыре башни по углам были искусно облицованы разноцветной мозаикой, над которой долгие годы трудились арабские и иранские профессионалы. Перед воротами дворца раскинулся пестрый табор. В тени изодранных навесов лежали и посиживали на камышовых циновках люди, истомленные духотой, — одинокие и со своими семьями; дамы укачивали малышей, варили еду в котлах, штопали рваные халатики и одеяла; всюду бегали полуголые ребятишки, орали, дрались и падали, очень непочтительно обращая ко дворцу ту часть тела, которая неприлична для созерцания.

Мужчины спали, либо занимались разными домашними делами, либо беседовали меж собой, усевшись вокруг чайников. Да эти люди живут тут не 1-ый день! Его внимание завлекли двое: плешивый и бородатый. Они, повернувшись спинами друг к другу, лежали прямо на голой земле, каждый под своим навесом, а меж ними была привязана к тополевому колышку белоснежная коза, до того тощая, что ее ребра угрожали прорвать облезшую шкуру.

Она с жалобным блеянием глодала колышек, объеденный уже до половины. Ходжа Насреддин был чрезвычайно любопытен и не мог удержаться от вопроса: — Мир для вас, обитатели Благородной Бухары! Скажите мне, издавна ли вы перебежали в цыганское сословие? Чего же вы ожидаете тут перед дворцом? Наш отец погиб и оставил нам скромное наследство, мы разделили все, не считая козы. Пусть эмир рассудит, кому из нас она обязана принадлежать.

Плешивый вдруг сорвался с места, бросился навстречу грязному босому дервишу в остроконечной шапке и с темной выдолбленной тыквой на боку: — Помолись, святой человек! Помолись, чтоб трибунал окончился в мою пользу!

Дервиш взял средства, начал молиться. И каждый раз, когда он произносил заключительные слова молитвы, плешивый кидал в его тыкву новейшую монету и заставлял повторять все сызнова. Бородатый с беспокойством поднялся, обшарил очами массу. Опосля недолгих поисков он увидел второго дервиша, еще наиболее грязного и оборванного и, следовательно, еще наиболее святого.

Этот дервиш востребовал безмерные средства, бородатый начал торговаться, но дервиш, покопавшись под собственной шапкой, достал оттуда целую горсть больших вшей, и бородатый, удостоверившись в его святости, согласился. Посматривая с торжеством на собственного младшего брата, он отсчитал средства. Дервиш, опустившись на колени, начал громко молиться, перекрывая своим басом узкий глас первого дервиша.

Тогда плешивый, обеспокоившись, добавил средств собственному дервишу, а бородатый — собственному, и оба дервиша, стараясь затмить друг друга, заорали и завопили так громко, что аллах, наверняка, отдал приказ ангелам закрыть окна в собственных чертогах, боясь оглохнуть. Коза, обгладывая тополевый колышек, блеяла жалобно и протяжно. Плешивый бросил ей полснопа клевера, но бородатый закричал: — Убери собственный грязный, вонючий клевер от моей козы!

Он отшвырнул клевер далековато в сторону и поставил перед козой горшок с отрубями. Горшок полетел вслед за клевером, разбился, отруби перемешались с дорожной пылью, а братья в яростной схватке катались уже по земле, осыпая друг друга ударами и проклятиями.

Аллах по-своему рассудил ваш спор и забрал козу себе! Братья, опомнившись, отпустили друг друга и долго стояли с окровавленными лицами, разглядывая издохшую козу. В конце концов плешивый сказал: — Нужно снять шкуру. Ходжа Насреддин не успел вставить слова, как братья снова катались по земле, и ничего нельзя было разобрать в этом хрипящем клубке, лишь на мгновение высунулся грязный кулак с зажатым в нем пучком темных волос, из что Ходжа Насреддин заключил, что старший брат лишился значимой части собственной бороды.

Безнадежно махнув рукою, Ходжа Насреддин поехал далее. Навстречу ему попался кузнец с клещами за поясом — тот самый, с которым Ходжа Насреддин говорил вчера у водоема. Что ты тут делаешь, кузнец, разве и ты пришел на эмирский суд? Нам дали пятнадцать стражников, чтоб мы кормили их три месяца, но прошел уже целый год, а мы все кормим и кормим и терпим огромные убытки. К нам поставили на прокормление 20 5 стражников, торговля наша разрушилась, доходы наши пришли в упадок.

Может быть, эмир смилуется и освободит нас от этого нестерпимого ярма. Вы безропотно кормите самого эмира, всех его визирей и сановников, кормите две тыщи мулл и 6 тыщ дервишей, — почему же несчастные стражники должны голодать? И разве не понимаете вы поговорки: там, где отыскал для себя пропитание один шакал, на данный момент же заводится еще десяток? Я не понимаю вашего недовольства, о кузнец и красильщик!

Красильщик смотрел на Ходжу Насреддина с упреком: — Ты страшный человек, путешественник, и слова твои не добродетельны. Но эмир наш мудр и многомилостив… Он не договорил, поэтому что завыли трубы, стукнули барабаны, весь пестрый табор всколыхнулся, пришел в движение — и тяжело раскрылись окованные медью ворота дворца. Ходжа Насреддин занял самое комфортное место в первых рядах.

Поначалу из ворот выбежали глашатаи: — Дорогу эмиру! Дорогу светлейшему эмиру! Дорогу повелителю правоверных! Следом за ними выскочила охрана, колотя палками направо и налево, по головам и спинам любознательных, придвинувшихся очень близко; в массе образовался широкий проход, и вышли тогда музыканты с барабанами, флейтами, бубнами и карнаями; за ними следовала окружение — в шелках и золоте, с кривыми саблями в бархатных ножнах, испещренных драгоценными камнями; позже провели 2-ух слонов с высочайшими султанами на головах; в конце концов, вынесли пышно разукрашенные носилки, в которых под томным парчовым балдахином возлежал сам великий эмир.

Масса зарокотала, загудела навстречу ему; как будто бы ветер прошел по всей площади, и люд распростерся ниц, как этого требовал эмирский указ, повелевавший верноподданным глядеть на собственного владыку, с подобострастием и непременно снизу ввысь. Перед носилками бежали слуги, расстилая ковры на пути, справа от носилок шел дворцовый мухобой с опахалом из конских хвостов на плече, а слева степенно и принципиально шагал эмирский кальянщик с турецким золотым кальяном в руках.

Шествие замыкала охрана в медных шлемах, со щитами, копьями, самострелами и саблями наголо; в самом хвосте везли две мелкие пушки. Все это освещалось броским полуденным солнцем, — оно зажгло драгоценные камешки, горело на золотых и серебряных украшениях, жарким блеском отражалось в медных щитах и шлемах, сияло на белоснежной стали обнаженных клинков… Но в большой, распростертой ниц массе не было ни драгоценных камешков, ни золота, ни серебра, ни даже меди, — ничего, что могло бы, радуя сердца, гореть и сиять под солнцем, — лишь лохмотья, бедность, голод; и когда пышноватая эмирская процессия двигалась через море грязного, темного, забитого и оборванного народа, похоже было, что тянут через жалкое рубище узкую и единственную золотую нить.

Высочайший, устланный коврами помост, откуда надлежало эмиру излить на преданный ему люд свою милость, был уже оцеплен со всех сторон стражниками, а внизу на лобном месте заботились палачи, готовясь к выполнению эмирской воли: испытывали упругость прутьев и крепость палок, вымачивали в тазах многохвостые сыромятные плети, ставили виселицы, точили топоры и укрепляли в земле заостренные колья. Распоряжался начальник дворцовой охраны Арсланбек, прославившийся свирепостью далековато за пределами Бухары; он был красен лицом, грузен телом и черен волосом, борода покрывала всю его грудь и опускалась на животик, глас его был подобен верблюжьему реву.

Он щедро раздавал зуботычины, пинки, но вдруг весь изогнулся и задрожал в подобострастии. Носилки, плавненько колыхаясь, поднялись на помост, и эмир, откинув балдахин, явил народу свое лицо. Глава десятая Он был не чрезвычайно уж прекрасен с виду, пресветлый эмир; лицо его, которое придворные поэты постоянно ассоциировали в собственных стихах с полной серебристой луной, еще наиболее напоминало перезрелую, вялую дыню.

Когда эмир, поддерживаемый визирями, встал с носилок, чтоб пересесть на золоченый трон, Ходжа Насреддин удостоверился, что и стан его, вопреки единодушному утверждению придворных поэтов, далековато не подобен стройному кипарису; туловище эмира было тучным и грузным, руки — маленькими, а ноги — настолько кривыми, что даже халатик не мог скрыть их уродства. Визири заняли свои места с правой стороны, муллы и сановники — с левой, писцы со своими книжками и чернильницами разместились внизу, придворные поэты выстроились полукругом сзади трона, смотря в затылок эмиру преданными очами.

Дворцовый мухобой взмахнул опахалом. Кальянщик сунул в рот собственному государю золотой чубук. Масса вокруг помоста затаила дыхание. Ходжа Насреддин, приподнявшись в седле и вытянув шейку, весь обратился в слух. Эмир сонно кивнул головой. Стражники расступились, пропуская плешивого и бородатого, дождавшихся, в конце концов, собственной очереди. Братья подползли на коленях к помосту, коснулись губками ковра, свисавшего до земли. Братья встали, не осмеливаясь отряхнуть пыль со собственных халатиков.

Их языки заплетались от ужаса, речь была непонятна и сбивчива. Но Бахтияр был опытный визирь и сообразил все с полуслова. Плешивый ответил ему: — Она погибла, о высокорожденный визирь! Аллах взял нашу козу к для себя.

Но кому же из нас обязана сейчас принадлежать ее шкура? Бахтияр повернулся к эмиру: — Каково будет твое решение, о мудрейший из повелителей? Эмир протяжно зевнул и с видом полного безразличия закрыл глаза. Бахтияр почтительно склонил голову, отягощенную белоснежной чалмой: — Я прочитал решение на твоем лице, о владыка!..

Слушайте, — обратился он к братьям; они опустились на колени, готовясь поблагодарить эмира за мудрость, справедливость и милосердие. Бахтияр объявил приговор; писцы заскрипели перьями, записывая его слова в толстые книжки. Братья в растерянности переглянулись, по массе пробежал легкий шепот. Бахтияр продолжал раздельно и громко: — Не считая того, надлежит взыскать с тяжущихся судебную пошлину в размере двухсотен таньга, и дворцовую пошлину в размере полутораста таньга, и налог на содержание писцов в размере пятидесяти таньга, и пожертвование на украшение мечетей, — и все это надлежит взыскать с их немедля средствами, либо одеждой, либо иным имуществом.

И еще не успел он окончить, как стражники по знаку Арсланбека кинулись к братьям, оттащили в сторону, развязали их пояса и вывернули кармашки, сорвали халатики, стащили сапоги и вытолкали в шейку, босых и полуголых, чуть прикрывающих ничтожной одеждой собственный срам. Все это вышло в полминуты. Сходу же опосля объявления приговора весь хор придворных поэтов пришел в движение и начал славословие на различные голоса: — О мудрый эмир, о мудрейший из мудрых, о умудренный мудростью мудрых, о над мудрыми мудрый эмир!..

Так они восклицали долго, вытягивая шейки по направлению к трону; каждый старался, чтоб эмир отличил его глас из всех остальных голосов. А обыкновенные люди, толпившиеся вокруг помоста, молчали, с жалостью смотря на братьев. Наконец-то вы дождались справедливого и всемилостивого решения, ибо понятно всем, что в мире нет никого мудрее и милосерднее нашего эмира, а ежели кто-либо колеблется в этом, — и он обвел очами собственных соседей в массе, — то недолго крикнуть стражников, и они предадут нечестивца в руки палачей, и уж тем ничего не стоит объяснить человеку всю гибельность его заблуждений.

Ступайте с миром домой, о братья; ежели впредь у вас случится спор из-за курицы — приходите опять на эмирский трибунал, но предварительно не забудьте реализовать свои дома, виноградники и поля, ибо по другому вы не можете уплатить всех пошлин. Я предсказываю для вас бессмертие, братья, и уходите скорей отсюда, поэтому что стражники начали уже посматривать в нашу сторону, а я не могу рассчитывать на бессмертие, подобно для вас. Братья ушли, громко рыдая, царапая лица и посыпая головы желтоватой дорожной пылью.

Перед эмирским трибуналом стал кузнец. Он выложил глухим и угрюмым голосом свою жалобу. Великий визирь Бахтияр повернулся к эмиру: — Каково будет твое решение, о повелитель? Эмир спал, приотворив рот и похрапывая. Но Бахтияр нисколечко не смутился: — О владыка! Я читаю решение на твоем лице! И торжественно возгласил: — Во имя аллаха милостивого и милосердного: повелитель правоверных и наш владыка эмир, в неустанной заботе о собственных подданных, оказал им великую милость и благоволение, поставив на прокормление к ним верных стражников его, эмирской, службы, и тем самым даровал жителям Благородной Бухары почетную возможность возблагодарить собственного эмира, и благодарить его ежедневно и раз в час, каков чести не удостоено от собственных правителей население других, сопредельных с нашим, стран.

Но кузнечный ряд не отличился благочестием посреди иных. Напротив того: кузнец Юсуп, позабыв о замогильных страданиях и волосяном мосту для грешников, дерзко отверз свои уста для выражения неблагодарности, каковую и осмелился принести к стопам нашего повелителя и государя, пресветлого эмира, затмевающего своим блеском самое солнце. Войдя в рассуждение этого, наш пресветлый эмир рассудить соизволил: даровать кузнецу Юсупу двести плетей, чтобы внушить ему слова покаяния, без что тщетно пришлось бы ему ждать, чтоб перед ним раскрылись райские врата.

Всему же кузнечному ряду пресветлый эмир вновь оказывает снисхождение и милость и повелевает поставить еще 20 стражников на прокормление, чтобы не лишать кузнецов удовлетворенной способности ежедневно и раз в час восхвалять его мудрость и милосердие. Таково решение эмира, да продлит аллах его дни на благо всем верноподданным! Весь хор придворных льстецов опять пришел в движение и загудел на различные голоса, прославляя эмира.

Охрана тем временем схватила кузнеца Юсупа и потащила к лобному месту, где палачи с отвратительными безжалостными ухмылками уже взвешивали в руках томные плети. Кузнец лег ничком на циновку; свистнула, опустилась плеть, спина кузнеца окрасилась кровью. Палачи били его жестоко, взлохматили всю кожу на спине и просекли до самых костей мясо, но так и не смогли услышать от кузнеца не лишь крика, но хотя бы стона.

Когда он встал, то все увидели на губках его черную пену: он грыз землю во время порки, чтоб не орать. Чего же же ты стоишь, красильщик, — иди, на данный момент твоя очередь. Красильщик плюнул и, не оглядываясь, пошел прочь из толпы. Великий визирь быстро окончил еще несколько дел, при этом из каждого дела неукоснительно извлекал пользу для эмирской казны, каковым умением и был он известен посреди иных сановников. Палачи работали на лобном месте без передышки. Оттуда неслись крики и клики.

Великий визирь посылал к палачам все новейших и новейших грешников, и они уже образовали длинноватую очередь — старики, дамы и даже десятилетний мальчишка, изобличенный и дерзком и вольнодумном увлажнении земли перед эмирским дворцом. Он дрожал и рыдал, размазывая слезы по лицу. Ходжа Насреддин смотрел на него с жалостью и негодованием в сердечко. Не дальше как сейчас я лицезрел еще 1-го правонарушителя, худшего и ужаснейшего в сопоставлении с сиим.

Тот правонарушитель — ну, что бы вы могли подумать? Хоть какое наказание было бы очень легким за схожую дерзость, разве вот высадить его на кол. Тут мне повезло: я уже издавна сотрудничаю с Модульбанком, у которого возникла новенькая функция « Маркетплейс ». Команда банка помогает верно оформить карточки продуктов описание, фото, презентации, продающее видео , сертифицировать продукт к примеру, оформить декларацию соответствия либо отказное письмо и дает советы по продвижению.

Еще есть бесплатная аналитика по собственной категории: она указывает средние цены на рынке, по какой стоимости тот либо другой продукт скорее продается, как изменяется спрос в зависимости от сезона. Модульбанк поможет не лишь заполнить карточки на маркетплейсе, но и организует упаковку и отгрузку продукта Для чего я в это влез Опосля ухода западных брендов в метриках была видна просадка по продажам — корма просто закончились. В марте-апреле нишу лихорадило, были всплески продаж — люди закупались впрок по старенькым ценам.

Спрос не был удовлетворен. На данный момент продукты потихоньку завозят, но цены на почти все позиции подпрыгнули. Здесь и метрики глядеть не необходимо, по собственному кошачьему бюджету сужу — у нас же не считая домашней кошки еще семь бродячих на содержании, вся моя фокус-группа. По статистике в месяц на 1-го кота уходит от до рублей.

В эту сумму включены неотклонимые расходы — корм, наполнитель, время от времени ветаптека — и какие-то игрушки и лакомства для любимца. Чтоб вписаться в этот бюджет, люди обязаны перебегать на наиболее дешевенькие корма. Естественно, ежели дозволит кошка. В Рф есть свои производители, но разной степени свойства. Да и кошки — существа привередливые и даже вредные , так что переводить их на новейшие марки трудно. На мои реализации уход западных брендов точно воздействует. К примеру, при расчете возможной прибыли я ориентировался на соперников, которые привозят подобные подкормки из Китая.

На данный момент доставка оттуда подорожала, а еще необходимо платить за растаможку. Привезти килограмм продукта стоит от 3 до 7 баксов, зависит от размера партии. Моя же добавка делается в Рф, под Петербургом, и лишь из российского сырья. В этих баках — добавка чрезвычайно высочайшей концентрации.

Чтоб довести ее до товарного состояния, нужна высококачественная дистиллированная вода и пастеризация На данный момент бы повытрепываться своим фуррором и поделиться статистикой по продажам, но пока не могу. Помните пожар на складе «Озона» на Новейшей Риге?

Да, вся моя 1-ая партия добавки хранилась там. Маркетплейс посчитал компенсацию и средства мне вернет, а пока я не унываю и жду последующую поставку. Несколько советов тем, кто собирается занять пустующие ниши 1. Поначалу ответьте на вопросец, почему ниша пустует. Бизнесменов с ресурсами хватает, так почему они все еще не занялись тем, чем вы планируете? Есть трудности с технологией либо сырьем?

Запрос покупателя ориентирован в первую очередь на бренд, а не на потребительские свойства? Обстоятельств может быть масса. Необходимо или отлично знать нишу, или конкретно ее изучить. Лучше то и другое. Задумайтесь, хватит ли у вас ресурсов. Сколько и как долго вы способны растрачивать на создание, рекламу, маркетинг, чтоб выйти в точку безубыточности?

В оценке сроков и бюджетов постарайтесь быть пессимистом. Реклама — движок торговли, но этот движок вы будете заводить на морозе. Не нужно рассчитывать, что она сходу же начнет приводить для вас клиентов. Необходимо улучшить рекламу, чтоб снижать стоимость перехода, улучшить карточку продукта на маркетплейсе, чтоб увеличивать конверсию в корзину, работать с отзывами.

Для начала выйдите хотя бы в ноль, чтоб найти стоимость вербования клиентов. Бюджет исчерпан, продаж нет. Сходу задумайтесь, как будете выходить из данной для нас ситуации. Верить в себя и собственный продукт чрезвычайно принципиально, но план отступления лучше прописать заблаговременно. Стоит ли закупать оборудование, ежели не можете его продать?

Игровые автоматы ходжа насреддин отзывы онлайн казино малина

Леонид Соловьев. Ходжа Насреддин. Радиопостановка по книге \

Другие материалы по теме

  • Казино зз
  • Почему открывает вулкан сам казино
  • Андроид казино на русском
  • комментариев 5

    Комментировать