Поиск по сайту

Оценка и мнение в конфликтном медиатексте: авторская стратегия и перспективы экспертизы

Опубликовано: 10.10.2012

Судебные разбирательства, спровоцированные публикациями в СМИ или в блогосфере, публичными высказываниями политиков и деятелей культуры, становятся все более частым явлением в современной речевой практике. Под конфликтной публикацией мы подразумеваем не только текст, сообщающий об уже сложившемся внетекстовом конфликте, но и текст, который сам становится источником конфликта во внеязыковой действительности, то есть конфликтогенный текст. Ставшая достоянием общественности лингвистическая экспертиза такого текста, опубликованная в блогах, социальных сетях или профессиональных сообществах, активно обсуждается массовой аудиторией неспециалистов и фактически включается в воздействующую коммуникацию уже не в качестве аргумента защиты или обвинения, но в качестве самостоятельного высказывания. В том случае, если конфликт подробно освещался в медиапространстве, а проблематика конфликта затрагивала общественно-политические интересы (как, например, дело Pussy Riot, в процессе рассмотрения которого следствие трижды обращалось к экспертам за психолингвистическим заключением о наличии в действиях подследственных состава преступления по ст.213 УК РФ – разжигание религиозной вражды), обостренное внимание общественности к экспертному высказыванию концентрируется не столько на методике и терминологии исследования, сколько на выводах: подтвердила или опровергла экспертиза тот или иной факт, поддержала сторону обвинения или защиты. Таким образом, обнародованное экспертное суждение по делу, имеющему общественную значимость, в определенных обстоятельствах также может быть воспринято как конфликтогенный текст, развивающий конфликтную ситуацию, а не предлагающий отстраненное аналитическое заключение.

Терминологическая практика лингвистической экспертизы оказывает влияние на речевое поведение обывателя, что косвенно подтверждает статус экспертной работы как публичной деятельности. Так, полемика в интернет-пространстве, помимо аббревиатуры имхо, вербального знака субъективности, заимствованного из практики англоязычного Интернета, в последние один-два года обогатилась выражением Это мое оценочное суждение. Поисковая система Yandex выдает более двух миллионов страниц по запросу Это мое оценочное суждение, что говорит об актуальности этой фразы даже с учетом повторяющихся результатов. С помощью этой формулы говорящий/пишущий, как он полагает, снимает с себя ответственность за высказанное мнение и предотвращает дальнейшую дискуссию, поскольку в представлении, сформированном практикой публичной экспертизы, субъективное оценочное суждение противопоставлено объективному факту, и если последний нуждается в подтверждениях или доказательствах, то личное оценочное суждение обоснования не требует.

Чаще всего эта формулировка встречается в заголовках записей, которые сам автор считает спорными, конфликтогенными и потому опасается претензий: Оценочное суждение. Или реквием новгородской журналистике; Плагиат Михайлова – мое оценочное суждение; крайне частотным оказывается заголовок Оценочное суждение без каких-либо пояснений. Журналист Ксения Ларина озаглавливает свою запись в блоге на сайте радиостанции «Эхо Москвы» от 12 марта 2012 года так: О трагедии Пороховщиковых. Мое оценочное суждение. Запись начинается словами: История этой семьи – это история безумия, история убийства. Когда-нибудь эта история станет основой для фильма ужасов, для настоящего хоррора. Безумный этот человек, прикидывающийся рассудительным мужчиной и русским дворянином, в течение тридцати лет сводил с ума свою жену, практически убивал эту женщину и убил ее. (http://www.echomsk.spb.ru/blogs/Xlarina/4752.php, дата обращения 01.07.2012). Безусловно, интерпретация Ксении Лариной конфликтогенна как по форме, так и по содержанию, однако, как представляется, авторская квалификация текста как оценочного (при убежденности автора в неверифицируемости и соответственно неоспоримости оценки) вводит читателя в заблуждение относительно цели этого публичного высказывания о частной жизни публичных людей.

Юрист и оппозиционный лидер Алексей Навальный, иронизируя по поводу возможной перспективы судебного преследования за оскорбление чести и достоинства членов партии «Единая Россия», пишет в своем блоге: Что касается моей правовой позиции, она проста: опираясь на данные, в том числе распространенные в СМИ, лично я оцениваю «Единую Россию» как партию жуликов и воров. Такое моё оценочное суждение. (http://navalny.livejournal.com/553708.html, дата обращения 27.06.2012) Будучи юристом, Навальный пользуется теми формулировками, на которые опираются известные ему судебные решения как в международной, так и в российской практике.

Правомерность конструкции Мое оценочное суждение может быть оспорена как в категориях лингвистической семантики, так и в категориях философской логики. Ее частотность во многом обусловлена хорошо известной в России практикой Европейского суда по правам человека, в частности делом De Haes and Gijsels v. Belgium (Strasbourg, 1997), связанным с нарушением Европейской конфеции о защите прав человека, статьи 10 о свободе слова. В решении суда говорилось: «The Court reiterates that a careful distinction needs to be made between facts and value judgments. The existence of facts can be demonstrated, whereas the truth of value judgments is not susceptible of proof»[1], что принято переводить на русский язык следующим образом: «Суд подчеркивает, что следует проводить четкое различие между фактами и оценочными суждениями. Существование фактов можно доказать, тогда как справедливость оценочных суждений нельзя»[2].

Это утверждение о недоказуемости оценки воспроизводится в ставших публичными текстах экспертиз и судебных решений, в которых эксперты вынуждены опираться на весьма зыбкую терминологическую почву. Лингвистическая экспертиза, которая проводится в интересах судебного процесса, работает в пространстве юридических решений с лингвистической терминологией, которая не нашла отражения в законодательстве Российской Федерации.  Так, отсутствует отчетливое и соотносимое представление об оскорблении, которым можно было бы оперировать одновременно в правовой и лингвистической сфере, отсутствует юридически и лингвистически корректное определение экстремизма или механизмов разжигания розни, ряд понятий, сложившихся и конвенционально применяемых в практике лингвистической экспертизы, подобно уже названному понятию оценочного суждения, представляется спорным.

Таким образом, эксперт, изучающий тот или иной случай, всякий раз заново определяет терминологию, в которой он планирует осуществлять анализ текста, чтобы соотнести ее с ориентированными на интересы суда вопросами. Так, старший научный сотрудник ИЛИ РАН И. Е. Кузнецова, подготовившая научно-консультативное заключение по иску ОАО «Аэрофлот» к блогеру Артемию Лебедеву о защите деловой репутации, в исследовательской части заключения последовательно вводит понятия негативная информация, мнение, оценочные высказывания, факты, предположения, утверждения со ссылками на словари и справочные издания, чтобы ответить на вопрос: Содержат ли приведенные выше высказывания негативную информацию об ОАО «Аэрофлот», его предпринимательской деятельности? Если да, то в какой форме она представлена? Обращает на себя внимание и тот факт, что эксперты опираются на разные источники в истолковании одних и тех же базовых для экспертизы понятий, используют разную методику анализа текста, что закономерно приводит к различиям в выводах и сомнениям в их адекватности[3].

Н. Д. Голев в своей статье «Правовое регулирование речевых конфликтов и юрислингвистическая экспертиза конфликтогенных текстов» указывает: «Ключевым моментом многих экспертиз является разграничение суждений и мнений, утверждений и оценок. Последние обычно не подвергаются юридическим санкциям, по-видимому, из опасности посягательства на свободу журналиста высказывать мнение, в том числе критическое. Поэтому фразы типа он взяточник (с одной стороны) и по-моему, он взяточник, по моим представлениям он взяточник, по-видимому, он взяточник, таких людей называют взяточниками и т. п. на шкале унижения чести, достоинства и деловой репутации в практике лингвистической экспертизы и судебного разбирательства принято оценивать существенным образом по-разному»[4].

Мы видим, что высказывания, приведенные Н.Д. Голевым в качестве примеров оценки, в действительности обладают существенным для лингвистической экспертизы общим свойством – знаками субъективной модальности (по-видимому, по-моему, по моим представлениям). Модальная рамка модуса[5], выражающая знание, волю и чувства говорящего о том, что сообщается, как бы маскирует оценочное значение, указывая, что высказанное является личным мнением автора. Категория субъективной модальности определена в «Русской грамматике» следующим образом: «...говорящий при посредстве разных языковых средств так или иначе оценивает свое сообщение или способ сообщения, что-то в нем акцентирует, соотносит с обстановкой речи, с источником своей информации, выражает уверенность или неуверенность в том, о чем он говорит»[6]. Те языковые средства, которые свидетельствуют о ненейтральности отношения говорящего к своему высказыванию, и называются значениями субъективно-модального типа. Их присутствие в предложении показывает, что высказывание сообщает об индивидуальном восприятии субъекта речи, а потому не поддается соотнесению с действительностью и верифицированию. Регламентацию и преследование подобных высказываний логично признать неправомерными, поскольку, как справедливо указывает Н.Д. Голев, это нарушает конституционное право человека свободно высказывать мнение. Выражение же он взяточник является оценочным и как минимум нуждается в экспликации.

Суть оценки как когнитивного механизма наиболее убедительно представлена в работах Н.Д. Арутюновой, в определенной степени опирающихся на работы англоязычной школы когнитивной лингвистики (Г.Грайс, Д. Перри, Дж. Серль, Р.Хэар и др.). Оценка заключается в сравнении элемента реального мира с идеальным представлением об этом же объекте, сложившимся в сознании оценивающего субъекта, и в вынесении общего или частного суждения о полном или частичном не/соответствии. Безусловно, представление об идеале в значительной мере субъективно, но в той же мере оно обусловлено единой апперцепционной базой той или иной общности людей. Таким образом, оценка нуждается в экспликации, которая не только ее обосновывает, но и проясняет представления оценивающего субъекта об идеале. Говоря о том, что «оценка может мотивироваться, но не может верифицироваться, и это отличает ее от дескриптивных предикатов, отнесенных к реальному миру»[7], Арутюнова в то же время подчеркивает, что мотив оценки всегда имеет объективный характер, а оценочные значения, в первую очередь общеоценочные предикаты, отличаются информативной недостаточностью. Закономерно ожидание экспликации субъектом речи этих мотивов в виде дескрипций объекта или фактических данных, которые, в свою очередь, могут быть соотнесены с действительностью, то есть верифицированы (уже вне рамок лингвистической экспертизы, в компетенцию которой верификация не входит).

Различение субъективно-модальных и оценочных значений в высказываниях, связываемых соответственно с категорией мнения и с категорией суждения, облегчит, с одной стороны, задачу эксперта, разграничит высказывания разной природы, объединяемые современной практикой в одну группу оценочных суждений, а с другой – поможет автору медиатекста избежать непреднамеренной конфликтогенности. Невысокая речевая и лингвистическая компетенция значительного числа журналистов и блогеров нередко приводит к формированию конфликтогенного высказывания фактически на пустом месте.

Как правило, конфликтогенному медиатексту свойственна выраженная в экспрессивной форме однозначная оценочность при потенциальной вариативности оценки того события или явления, о котором идет речь. И хотя оценочность, как указывает Г.Я.Солганик[8], является сущностным свойством журналистского творчества, а объективность информирования представляет собой оксюморон в том смысле, что даже сам выбор факта и объема времени или площади, уделенного сообщению о нем в том или ином СМИ, уже является результатом отбора и оценки, все же не каждый оценочный текст вызывает претензии к редакции или к автору. Вторжение в область коммерческих или политических интересов тех или иных субъектов неизбежно в журналистской работе даже при декларируемом стремлении сохранить объективность, для блогера же естественна ситуация предельной субъективности, преобладания в тексте авторской точки зрения и полной свободы в средствах выражения. Предвзятость как текстовая категория может интуитивно улавливаться аудиторией благодаря повышенной концентрации оценочных значений, неполноте или манипулятивности аргументации, использовании известных механизмов языкового манипулирования.

Значительная степень безграмотности общества в представлениях о свободе слова и оценке использования речевых средств, в том числе средств иронии или негативной оценки, приводит к возрастанию потребности в экспертном суждении о том или ином спорном случае, имеющим языковую природу. В широком смысле в конфликте участвуют две крайности: идея абсолютной свободы публичного высказывания, которую исповедуют блогеры, несколько реже – журналисты; идея нормативности, которую исповедуют далекие от речетворчества люди, положительно воспринимающие стандартные в стилистическом отношении тексты, но негативно оценивающие экспрессию (языковую игру, иронию и т.п.) как искажение смысла и недостоверное информирование.

Анализ ряда конфликтогенных медиатекстов показывает: в ряде случаев выбор более адекватной речевой стратегии мог бы предотвратить конфликтное прочтение текста и последующие претензии. Рассмотрим в качестве примера иск бывшего лидера движения «Наши» Василия Якеменко к журналисту Олегу Кашину. Поводом для иска послужило высказывание Кашина в личном блоге о причастности Якеменко к нападению на него в ноябре 2010 года. Олег Кашин, цитируя блог политолога Александра Морозова, пишет: На самом деле я и сам не сомневаюсь в "якеменковской" версии, и других версий у меня нет (даже история про уведенную жену со всем этим рифмуется - я слышал, что как раз в ноябре от Якеменко ушла жена), и я не верю, что мое дело настолько трудно для раскрытия, и молчание СКП, по-моему, располагает как раз к таким выводам, как у Морозова. (http://kashin.livejournal.com/2897301.html) Эти слова были процитированы рядом СМИ, но уже в урезанной и звучащей более определенно, по сравнению с исходной записью, форме: По мнению журналиста, «якеменковская» версия должна быть единственной версией для следствия. «Якеменковская» версия нападения кажется Кашину наиболее вероятной. (Новые известия, 23 марта 2011 г.) В приведенном варианте «Новых известий» высказыванию Кашина приписывается объективная модальность долженствования, выраженная в категоричной форме (должна быть единственной версией),  в то время как в исходном тексте высказанное предположение помещено в рамку субъективной модальности (не сомневаюсь, других версий  у меня нет, не верю, по-моему), акцентирующую внутренний интеллектуальный процесс субъекта речи. Таким образом, высказанное Кашиным мнение трансформируется при публикации, формулировка становится более определенной, что, вероятно, могло побудить Василия Якеменко обратиться в суд с иском к Александру Морозову, Олегу Кашину и газете «Новые известия» о защите чести, достоинства и деловой репутации, расценив публикацию в газете как обвинение в уголовном преступлении. Распространяющими порочащие сведения истец в частности требовал признать приведенные выше фразы Кашина я и сам не сомневаюсь в "якеменковской" версии и журналиста «Новых известий» По мнению журналиста, «якеменковская» версия должна быть единственной версией для следствия.

Общий вывод лингвистической экспертизы заключался в том, что высказывания Кашина содержат его личное мнение относительно предположительного варианта нападения, а приведенные выше фразы не могут быть расценены как указание на причастность истца (Якеменко) к совершению преступления и не содержат имплицитных утверждений, на чем настаивала сторона обвинения. Хотя лингвистическая экспертиза убедительно доказала, что оба оспариваемые высказывания не являются утверждением о факте, все же эти высказывания разной природы и квалифицироваться с точки зрения семантики должны по-разному, в первую очередь в интересах доказательности самой экспертизы. Любопытно, что Василий Якеменко, проиграв  иск к Олегу Кашину, выиграл аналогичный иск (при аналогичных выводах экспертизы) к галеристу Марату Гельману за фразу: Если бы была надежда на нормальное следствие - можно было бы ждать и молчать. А так - скажу свою версию - это Вася Якименко заказчик. (https://twitter.com/galerist/status/819546483068929)

В процессе создания текста пишущий с той или иной степенью осознанности выбирает речевые формы выражения оценки спорного содержания, а также способы включения в текст оценочных значений и модальных рамок. И хотя оценка нуждается в экспликации, для журналистики и блогосферы характерно преподнесение оценок как априорных, вне доказательного контекста. Немотивированная оценка, высказанная публично, фактически приобретает статус мнения, которое не регламентируется в правовом отношении и поэтому формально не должно быть причиной претензий к автору. В то же время с точки зрения семантики использование подобного рода оценок некорректно, а в том случае, если безосновательное оценочное суждение заведомо ложно, именно оно должно стать причиной для обращения с претензиями к автору, к редакции, в суд. Одним из способов своего рода маскировки немотивированных оценок могли бы стать маркеры субъективной модальности, используемые более квалифицированно. Впрочем, при условии, что и аудитория, и эксперты смогут опознать эти значения.

Вуалирование оценки – исторически сложившаяся практика, связанная в памяти современников с относительно недавним советским прошлым (т.н. эзопов язык). В современной ситуации одной из наиболее распространенных авторских стратегий вуалирования оценки и ее подлинного содержания стала ирония: открытое высмеивание служит знаком оппозиционности, ирония же свидетельствует о критической установке субъекта речи, но не позволяет истолковать высказывание однозначно. Такая затрудненность восприятия иронического текста, с одной стороны, защищает автора от претензий, но в то же время не всегда позволяет читателю быть уверенным в правильности своего понимания и в определенном смысле расшатывает систему ценностей, о которых принято говорить всерьез.



[1] European Court of Human Rights. Case of De Haes and Gijsels v. Belgium. Judgement. Оригинал документа: http://www.echr.coe.int/NR/rdonlyres/91651A7C-81D9-41DB-9038-2C33E8543B94/0/CASELAW_REFERENCES_ENG.pdf). Цит. по: http://www.lawmix.ru/abrolaw/10301. Дата обращения: 18.06.2012.

 [2] Цит. по: http://www.lawmix.ru/abrolaw/10301.  Дата обращения: 18.06.2012.

 [3] См. Голев Н.Д., Лебедева Н.Б. Три лингвистические экспертизы по одному делу (к вопросу о вариативности презумпций экспертов) //Юрислингвистика-3: проблемы юрислингвистической экспертизы: Межвузовский сборник научных трудов/Под ред. Н.Д. Голева. Барнаул: 2002. http://lingvo.asu.ru/golev/articles/v70.html. Дата обращения 14.06.2012.

[4].Голев Н.Д. Правовое регулирование речевых конфликтов и юрислингвистическая экспертиза конфликтогенных текстов // Правовая реформа в Российской Федерации: общетеоретические и исторические аспекты: Межвузовский сборник статей. Барнаул, 2002. http://lingvo.asu.ru/golev/articles/v60.html. Дата обращения: 14.06.2012.

[5] Гак В.Г. Языковые преобразования. М., 1988. С. 558.

[6] Русская грамматика. М., 2005. http://rusgram.narod.ru/1890-1907.html. Дата обращения: 10.03.2011.

[7]  Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека. М., 1998. С. 180.

[8] См. Солганик Г.Я. Современная публицистическая картина мира // Публицистика и информация в современном обществе. М., 2000. С. 14.