Поиск по сайту

Западная демократия и европейские ценности в российской предвыборной риторике 2011-2012 годов

Опубликовано: 10.05.2012

Избирательная кампания 2011-2012 годов в России, сначала парламентская, затем президентская, вызвала масштабные, продолжительные общественные протесты, суть которых сводилась к демонстрации неприятия действующей власти и ее методов. Фактически дискуссия о политическом будущем России, развернувшаяся в этот период в медиапространстве, стала дискуссией о честности состоявшихся выборов и о легитимности власти, полученной в результате сомнительной, по мнению части общества и определенных политических сил, победы. Иными словами, основное содержание предвыборной и поствыборной публичной политической речи, вне зависимости от ее источника, сводилось к аргументации этической оценки «честный – нечестный» по отношению к 1) избирательной кампании «Единой России» и Владимира Путина, 2) самой процедуре выборов, 3) процедуре подсчета голосов. Прагматические аспекты оценки содержания политических программ кандидатов, предлагаемых ими реформ и путей развития государства, таким образом, отошли на второй план.

Предвыборная агитация, воздействующий информационный поток, направленный на массовую аудиторию, в первую очередь через СМИ, характеризует обе стороны коммуникационного процесса, то есть как субъект воздействующей речи, так и аудиторию, подвергающуюся речевому воздействию, с готовностью воспринимающую определенный тип оценок и аргументов и отвергающую то, что не соответствует ее ожиданиям.

Н.А. Бердяев отмечал, что русское сознание отличает любовь к категорическим моральным суждениям [см.: Бердяев], А. Вежбицка подчеркивает склонность русских к этической манере выражения [см.: Вежбицка]. Это свойство русской языковой картины мира наглядно воплотилось в предвыборной риторике, для которой, как представляется, не имели большого значения рациональные аргументы, обосновывающие потенциальное решение избирателя. Предвыборные программы партий на парламентских выборах и кандидатов на президентских выборах в значительной мере носили декларативный характер, в публичных дебатах их содержание либо обсуждалось фрагментарно, либо не обсуждалось вообще. Так, Владимир Путин традиционно отказался от личного участия в дебатах, и это решение также было оценено представителями оппозиции в морально-этическом ключе. Но и лидеры протеста не предложили альтернативной программы действий, ограничившись критикой сложившегося общественного устройства и механизмов передачи власти, имитирующих демократическую систему, но в действительности характерных для тоталитарного государства. Политический дискурс закономерно концентрировался не вокруг путей решения конкретных актуальных проблем – экономических, социальных или культурных, а вокруг традиционной для постреформенной России проблемы самоопределения.

Если судить по риторике российских политиков, Россия все еще пребывает в переходном периоде из одной неопределенности в другую. До сих пор не существует единой интерпретации нашего недавнего прошлого, об этом свидетельствуют, например, споры об оценке событий 1980-х – 1990-х годов или о фигуре Сталина, проблемы со школьными учебниками истории и созданная Дмитрием Медведевым комиссия по противодействию попыткам фальсификации истории, существовавшая в 2009-2012 гг. Неопределенное политическое прошлое становится точкой отсчета в рассуждениях о настоящем и будущем, однако всякий раз в той оценочной интерпретации, которая выгодна говорящему в момент речи. Так, в начале 2007 года, в преддверии окончания второго президентского срока Владимира Путина и новых президентских выборов, в публичной риторике появилась идеологема «лихие девяностые». Последовательно появлявшиеся пропагандистские медиатексты в течение достаточно продолжительного времени обосновывали и закрепляли в массовом сознании негативную оценку этого периода в истории России для того, чтобы сформировать определенное общественное мнение: нельзя допустить возвращения к прошлому, нужно сохранить политику Владимира Путина, поэтому следующий президент должен быть «преемником» Владимира Путина.

Не будет преувеличением следующее утверждение: современная российская политика не находит бесспорной точки отсчета в собственной истории и в собственном настоящем. Каждые выборы на протяжении последних двадцати лет заново открывают дискуссию о выборе пути развития России в ситуации неопределенности, мирового финансового кризиса, террористической угрозы или изменения мира, и в этой дискуссии искомой точкой отсчета становится Запад. Традиционная для России дискуссия о самоопределении, выборе между Востоком и Западом, по сути своей подменяет дискуссию о текущей ситуации в самой России. Запад как точка отсчета кажется чем-то более понятным и определенным, чем собственное прошлое и настоящее. Несомненно, «обсуждение российского развития всегда начинается с определения места России между Востоком и Западом» [Федотова, с. 23]. При этом в публичной политической речи слова «Запад», «Восток», «Россия», «Европа», «США» – это не столько имена собственные, обозначающие вполне определенные географические объекты, не столько философские категории, сколько единицы идеологического дискурса, идеологемы, отвлеченные понятия, обладающие колеблющимся в зависимости от контекста объемом, содержанием и оценочной коннотацией. Так, в понятие «Запад» включаются понятия «США» и «Европа», при этом «Западом» может называться как пересечение, так и объединение множеств «США» и Европа». В ряде случаев «США» и «Европа» противопоставляются по какому-либо признаку, который также может варьироваться. В то же время в понятие «Европа» включаются не все страны Европы, а только те, которые говорящий считает образцовыми европейскими странами на основании неясного, чаще интуитивного критерия. Подчеркнем, что это явление свойственно не только бытовой повседневной речи, но и речи политической, предназначенной для массовой аудитории.

Ссылки на Европу и на европейский опыт чаще всего служат легитимации того или иного утверждения, той или иной оценки, за словами «Европа» и «европейский» закреплены устойчивые положительные коннотации. «США», «Америка», «американский» в политической речи чаще выступает в негативном контексте, как опора отрицательной оценки политических процессов и явлений.

Владимир Путин, говоря о необоснованности американской оценки выборов в России как несправедливых и создавая негативно-оценочный контекст, косвенно оценивает и протесты оппозиции против выборов как нечто беспочвенное и созданное искусственно, по «сигналу» извне:

 

Первое, что сделала госсекретарь, — дала оценку выборов, сказав, что  они  нечестные  и  несправедливые, хотя еще не получила даже материалов наблюдателей БДИПЧ. Она задала тон некоторым нашим деятелям внутри страны  и  дала  сигнал.  Они   этот   сигнал   услышали   и   при   поддержке   госдепа   США   начали   активную   работу...

[Путин…]

 

Так избирательная кампания 2011-2012 гг. впервые вывела на сцену негативный образ Госдепартамента США в качестве объекта критики и воплощения вражеского мира, поддерживающего оппозицию в России и революции в арабских странах. Внедренное Владимиром Путиным в современный политический лексикон слово «Госдеп» стало источником иронии в адрес действующей власти:

 

Вопрос: если люди, работающие с таким, безусловно, видным деятелем нашей власти, как Вячеслав Володин, позволяют себе ездить в зарубежные командировки в Великобританию, то, может быть, они тоже там были завербованы Ми-6? Полномочный представитель президента в Уральском Федеральном округе, он вообще закончил Йельский университет, то есть, не то, что как Алексей Навальный провел пару месяцев и простажировался, а получил диплом по специальности «менеджмент». Никто вопросов ему не задает. А вот Алексей Навальный - шпионагент Госдепананят ЦРУ.  [Кого на самом деле…]

Очень показательны столкновения позитивной идеологемы «европейские ценности» в риторике правых кандидатов и негативной идеологемы «Госдеп» в риторике сторонников действующей власти, особенно если учесть, что обе идеологемы семантически связаны с категорией «Запад».

К европейским ценностям принято относить демократию, правовую культуру, античное наследие, христианскую веру, светскость культуры, либеральный индивидуализм, науку, искусство, технологии, национальные чувства и мультикультурализм [см.: Рубинский]. Впрочем, последняя ценность уже подвергнута сомнению, в 2011 году Николя Саркози, Ангела Меркель и Джеймс Кэмерон объявили о провале политики мультикультурализма в своих странах. Приведенный перечень европейских ценностей остается предметом рефлексии в философских и политологических работах, но никак не влияет на массовое представление о содержании этого понятия. Люди, автоматически пользующиеся словосочетанием «европейские ценности» как чем-то очевидным, само собой разумеющимся, не всегда могут пояснить это понятие, таким образом превращая его в подобие лишенной содержания идеологемы «борьба за мир», имевшей хождение в брежневскую эпоху.

13 февраля 2012 года, во время телевизионных дебатов представители кандидатов в президенты кинорежиссер Никита Михалков (доверенное лицо Владимира Путина) и издатель Ирина Прохорова (доверенное лицо Михаила Прохорова), говоря о предвыборной программе Михаила Прохорова, коснулись темы европейских ценностей. Из всей программы Прохорова Никита Михалков проблематизирует только один тезис: Прохоров настаивает на необходимости выбора европейского пути. Для Михалкова это утверждение спорно, как, очевидно, и для Владимира Путина, чьи политические интересы представляет Михалков на этих дебатах. Возражая против абсолютизации европейских ценностей, Никита Михалков пользуется  как рациональными, так и эмоциональными аргументами, напоминая о географическом положении России и о ее ментальности:

 

Никита Михалков:  Мне говорят: мы будем жить, как в Европе, мы должны двигаться к Европе. Говорит человек, который хочет быть президентом страны, большая часть которой находится в Азии, <…> в то время как за нашей спиной, кроме огромной Сибири, стоит Китай – фантастической культуры, стоит Индия, стоит та часть регионов, которая намного  ближе к нам по ментальности, а самое главное, ближе к нам именно по нашему коду национальному, по нашему внутреннему коду…

Ирина Прохорова:  Я вообще довольно много бываю в стране и в разных городах занимаюсь его фондом. Но вот, честно говоря, приезжаю в Красноярск, там действительно многонациональный город, но знаете, он выглядит как индустриальный европейский город. Угроза Китая – вот мой брат об этом много говорил, и я за него такие вещи не буду говорить, все-таки я пройдусь по культуре. А вообще-то там европейская культура. И ценности там европейские[Дебаты…]

Отвечая на обобщенные аргументы, Ирина Прохорова ссылается на личное восприятие одного сибирского города (Красноярск выглядит как европейский город) и категорично, без аргументации оценивает восточную часть России как европейскую, на что получает встречный вопрос Никиты Михалкова: А что вы называете европейской ценностью?

Ответа на этот вопрос Ирина Прохорова так и не даст, сведя разговор к культурному канону и несхожести русской и китайской культур: Китайцы – это все-таки другая культура. Я слабо ее знаю, но так понимаю – не очень похожая на российскую. Скажите мне, пожалуйста, где вы видели китайские города в нашей стране? [Дебаты…]

Иными словами, отвлеченная дискуссия, которую мог бы открыть вопрос Никиты Михалкова, не состоялась, поскольку его оппонент в диалоге сводит общее к частному, абстракцию к личному опыту, фактические данные к субъективным ощущениям:  Знаете, из моих командировок как по собственной стране, так и путешествий по Европе, я заключаю, что мы — часть восточно-европейской культуры, которая имеет свою специфику, но она, несомненно, европейская. [Дебаты…]

 

Единственно возможным воплощением национальной идентичности в рассуждении Ирины Прохоровой предстает категория духовности, которую она подвергает критике, противопоставляя духовность и способность решать конкретные проблемы современности:

Есть реальная страна, с реальными проблемами, и мы будем реально их решать или мы будем довольствоваться вот этими абстрактными идеями величия? Евразия и т.д. <…> Ну вот, мы такие духовные, специальные, ни на кого не похожие. [Дебаты…]

 

Таким образом, сложная проблематика национальной идентичности сводится к не вполне корректной бинарной оппозиции духовности (осознания своего менталитета) и жизненной активности (готовности решать реальные проблемы). Осознание своей национальной специфики преподносится Ириной Прохоровой как препятствие к созидательной деятельности и достижению европейского уровня жизни, несмотря на то, что национальные чувства входят в список европейских ценностей.

Подобная манипулятивная структура рассуждения, в общем, типична для политической речи в СМИ. Политики оперируют шаблонами, речемыслительными стереотипами, которые могут вступать в противоречие даже в рамках одного высказывания, но при обращении к массовой аудитории в категориях обыденного сознания считают это приемлемым.

Непрекращающаяся дискуссия о природе российской демократии между властью и представителями оппозиции всегда обостряется в период выборов и в период активно разворачивающихся геополитических процессов, при этом мерой демократии попеременно назначается Европа или Америка (США) в зависимости от динамики внешнеполитических процессов. Одновременно с избирательной кампанией 2011-2012 гг. происходили революционные события на арабском Востоке, названные в СМИ арабской весной и спровоцировавшие новый виток рефлексии о допустимой агрессии при насаждении демократических идеалов в развивающихся странах и о роли США в мировой политике.

Владимир Путин в своей речи обращается к теме демократии значительно реже, чем представители оппозиции, из некоторых его высказываний можно заключить, что он не считает себя демократом и осознает, что его не считают демократом и многие другие:  люди демократических убеждений считают, что не нужно давать много эфирного времени представителям традиционных конфессий; Собчак был  настоящий, истинный демократ и т.д. Таким образом, ряд оценок, которые высказывает Путин со ссылкой на «демократов», как бы легитимируется с помощью их авторитета. В то же время негативно-оценочные суждения о демократии в американской интерпретации Владимир Путин произносит от своего имени, ни на кого не ссылаясь:

Господин Маккейн, как известно, воевал во Вьетнаме. Я думаю, что на его руках достаточно крови мирных граждан. Ему очень нравится, наверное, он не может жить уже без этих сцен ужасных, отвратительных сцен расправы с Каддафи, когда на экранах всего мира показали, как его убивают, всего в крови. Вот это демократия[Разговор…]

Дискредитируя подобным образом внешнюю политику США, Путин, во-первых, обесценивает и мнение американских наблюдателей о честности/нечестности выборов в России, а во-вторых, проводит неявную параллель между революцией в Ливии и протестными акциями в России.

Любопытно, что лидер оппозиционной КПРФ Геннадий Зюганов разделяет мнение Владимира Путина о заказном характере оранжевых революций:

Знаю подробно, в деталях, как «оранжевая» революция проходила в моей «рiдной» Украине, где у меня половина родственников живет. Я туда посылал целую бригаду – и они видели, как тот же самый американский посол собирал «оппозицию»,  которая отчитывалась, сколько кому средств дали, кому платили – студентам, руководителям, ансамблям и пр. [Пресс-конференция…]

 

При этом коммунист Зюганов критикует представителей демократического крыла несистемной оппозиции за недостаточную демократичность и называет их коллективным Ельциным, вкладывая таким образом в понятие демократии одновременно два противоположных смысла, ельцинская демократия как самодурство и демократия как принцип равного доступа для всех ко всем демократическим институтам:

 

В минувшую субботу единственного представителя ЦК Олега Смолина, одного из самых талантливых депутатов, руководителя общества «Знание», автора знаменитого закона «Образование для всех», несмотря на заранее достигнутые договоренности, организаторы не пустили к микрофону.  Так «коллективный Ельцин» продемонстрировал свою приверженность демократии[Геннадий Зюганов…]

 

Представители системной оппозиции продолжают давать российской демократии дополнительные определения, по модели идеологемы «суверенная демократия», предложенной Владиславом Сурковым в 2006 году. Таким образом, они по сути признают национальную специфику России, но оценивают ее негативно.

 

Владимир Жириновский: усеченная кабинетно-контрафактная демократия в нашей стране. Усеченная – потому что неполная, не для всех, и поэтому  снова забурлила страна, а контрафактная – значит поддельная, значит лживая, и это тоже не может долго продолжаться. [Митинг…]

 

Сергей МироновДескать, выборы, многопартийность, политическая конкуренция – это все цацки для благополучного Запада, а не для нашей страны При этом сами эти деятели очень охотно пользуются благами и свободами демократического Запада: и банковский счет там заиметь не против, и виллу прикупить, и детишек отправляют учиться в тамошние учебные заведения. А Россия? Пусть тащится в хвосте и дальше со своей «управляемой демократией»! [Циничное…]

 

И Жириновский, и Миронов оценивают демократию в России как нечто доступное только ограниченной части общества, что противоречит исходному смыслу понятия.

Михаил Прохоров, как уже было сказано выше, отрицает национальную специфику России применительно к государственному устройству, высказываясь о европейских ценностях в своей статье, опубликованной в газете Guardian: «…We need to decide once and for all that we are a part of greater Europeand that we share the values of European democracies». [Russia…]

 

Лидер так называемой несистемной оппозиции Алексей Навальный, которого обвиняют в экстремизме и национализме, в своих рассуждениях о европейском пути развития России отчасти вторит президенту Медведеву, который нередко говорил о комфортной и достойной жизни для граждан России:

 

Государство нам нужно для обеспечения комфортного и достойного проживания граждан этого государства, защиты их интересов, индивидуальных и коллективных. Национальное государство – это европейский путь  развития России, наш милый, уютный, при этом крепкий и надежный европейский домик. [Разговор…]

 

Следует отметить, что Владимир Путин высказывался и более резко, чем Навальный. Национализм как самостоятельная идеология в современной России маргинализирован, что отчасти подтверждается дискуссиями о соотношении и употреблении слов «российский» и «русский». Но националистические по форме и по сути высказывания представителей действующей власти воспринимаются иначе, национализм как мировоззрение обретает легитимность за счет статуса говорящего. Декларативно отрицая националистические идеи, представители власти в действительности оказываются более радикальными, чем националистически настроенная ветвь несистемной оппозиции.

Подводя итог, заметим, что разногласия и сближения российских политических сил наиболее наглядно выявляются именно в дискуссии о западном, европейском, американском. Диалог с Западом и о Западе разворачивается на всех уровнях российской культуры, и массовое политическое сознание нуждается в нем не меньше, чем сознание художественное.