Поиск по сайту

Дорогая передача

Опубликовано: 24.12.2006

По телевизору, как известно, показывают сериалы и шоу. Ergo все, что показывают по телевизору, является либо мыльной оперой, либо шоу. Телевизионные проекты Владимира Соловьева складываются, как дрова в поленницу, в один непрерывный сериал. С постоянными персонажами, самостоятельным микросюжетом в каждой серии, сквозной сюжетной линией и более или менее единой стилистической концепцией. Съемки продолжаются уже много лет, персонажи выходят в тираж, на их место приходят новые, сюжет развивается через пень-колоду, но конца и края ему нет, а по сценарию сериала уже написаны книги в ярких обложках, и они стоят на полках книжных магазинов.

Что любопытно, произведение это отнюдь не мелодраматическое. Замысел куда более масштабен и амбициозен, тут вам не «Поющие в терновнике». Перед нами полотно поистине эпического масштаба. Сага о нибелунгах, как непременно сказал бы сам Соловьев, отдыхает. Рихард Вагнер нервно курит в сторонке. Внутренняя и внешняя политика России, закон и порядок, история и современность, культура и общество, вопросы морали и нравственности поочередно становятся источниками сюжетосложения, на этой плодородной почве произрастают микроинтриги и внутренние конфликты, в результате которых увенчиваются лаврами достойные и подвергаются порицанию недостойные.

Но главным героем этой бесконечной саги о современной России является сам Владимир Соловьев. Он же – создатель и исполнитель общей стилистической концепции сериала о самом себе. Он – связующее звено, он – точка отсчета, он – организующее начало, противостоящее хаосу повседневности и формирующее из этого хаоса сюжет. О первостепенной роли автора свидетельствуют названия проектов, в большинстве которых присутствует его фамилия («Соловьиные трели», «Воскресный вечер с Владимиром Соловьевым», «Соловьев против Соловьева»), и частотность местоимения «я» в письменных текстах, и частотность конструкций, в которых вроде бы и нет местоимения «я», но зато есть другие приемы акцентирования их авторской принадлежности: «Да кого выберет народ, пусть тот и придет, что вы так нервничаете?»; «Послушайте, дорогие друзья, вы обвиняете Немцова, при этом вы во всех составах Госдумы сидели, вы появились впервые на телевидении, радостно рассказываете о том, что вы сидите в Госдуме и ничего принять не можете. И еще рот затыкаете. Если вы ни черта не можете сделать в Думе, сдайте мандат и идите домой. Сдайте мандат и идите домой, если вы ничего не можете сделать в этой Думе. Но дайте хотя бы ответить».

Закономерно те проекты Соловьева, в названиях которых нет его фамилии, обозначаются или «Процесс», или «Поединок», или «К барьеру», или что-то в этом роде. Сама идея противоборства предопределена эпическим жанром. В эпосе, как известно всякому из теории литературы, не только формируется национальное самосознание,  но и впервые складывается образ национального героя – не бога, но человека. Именно этот процесс мы наблюдаем своими глазами, включив НТВ в четверг или в воскресенье вечером. А политики, деятели культуры, бизнесмены, затесавшиеся в ту же передачу, оказываются всего лишь фоном, выгодно оттеняющим протагониста.

Роль его непроста, и следует восхищаться мужеством человека, взвалившего подобный груз на свои плечи. Это Илья Муромец. Гильгамеш. Лоэнгрин. Геракл. Гайавата. Борец со злом и проповедник добра. Даже в книге о том, как он похудел на 40 килограммов, Соловьев ухитряется обличать зло и проповедовать. Сеять разумное, доброе, вечное, не скрывая дидактического пафоса: «Теперь застолье начинается с умничанья на тему вина; граждане, воспитанные на особенностях вкусовых различий между ливерной колбасой за 56 или 64 копейки, неожиданно превратились в утонченных ценителей вина, и хотя вкусовые колбочки так и не заработали, на их место пришло покручивание бокала, поцокивание языком и прищуривание глаза. Беседы о «сомелье» напоминают сцены из дурных шпионских фильмов...»

Вот показательная перепалка между Владимиром Соловьевым и Владимиром Платоновым в программе «К барьеру» о выселении жителей Южного Бутова:

«Соловьев: Ну хватит рассказывать эту сказку про закон, защищающий всех одинаково, потому что в предыдущем раунде вы сказали, что вот это принадлежит московскому правительству. Я хочу понять, как это возможно, когда без учета того, что Советский Союз развалился...

Платонов: Я этого не говорил. Это принадлежит городу.

Соловьев: Во, тоже хорошая фраза. Город – это кто?

Платонов: Значит, и вы в том числе.

Соловьев: Не надо мне врать, что город это я. Я ни разу не подписывал ни одной бумажки на выселение кого-нибудь из его квартиры, я ни разу не голосовал за то, чтобы над людьми такое творили. Я не голосовал за то, чтобы застраивали не крыловскую там пойму, отданную Зурабу Церетели, где развалины и где неизвестно что, а отдали места, где живут люди, а если они не хотят выселяться, им говорят, вы мерзавцы, из-за вас очередники не получают жилье».

Казалось бы, Соловьев не принимает участия в этом поединке, он должен стоять над схваткой, но в действительности последнее слово – а следовательно, и победа – остается за ним. Он не участник дискуссии, а модератор. Тем не менее роль единственного борца за справедливость, позволяет ему вмешиваться в перепалку на стороне одного из участников.

Так, в недавней беседе Валерии Новодворской и Алексея Митрофанова об отравлении полонием Соловьев гневно обрушивается на Новодворскую: «Извините, Валерия Ильинична, я не понял ответ. Если человека вы оболгали, надо сказать, мы оболгали. Ну например, все сказали Юшенков кровавая рука Кремля, выяснилось, Кремль вообще ни при чем. Вот убийца, конкретный исполнитель, вот заказчик, конкретный мерзавец, вот не поделил конкретные деньги, нет, не так просто. Ющенко, его отравили. Все сказали, никто не отравил. Уже будем дальше обсуждать. Власти Великобритании говорят, Литвиненко погиб. Факт бесспорный, как он погиб, с кем он встречался? Когда его отравили? В Великобритании демократическая монархия, говорит вежливо, разрешите закончить следствие перед тем как сделать громкие выводы. Англичане нехорошие, итальянцы говорят, что ведь Литвиненко был замешан в деятельности чеченских

формирований, Березовский говорил по поводу грязной бомбы. Литвиненко мог быть

занят в транспортировке, пишут английские газеты. Наши правозащитники говорят,

все ложь. Я так понимаю, в Англии происки Кремля?»

Митрофанов в той программе почти не возражал Новодворской напрямую по каким-то своим причинам, Соловьев же пощады не знает: «Послушайте, я эти сказки устал слышать»; «Валерия Ильинична, скажите мне, почему вы говорите и от лица Бога?»; «При чем здесь вообще Патрушев? Вы хоть раз сказали, что это Патрушев сделал. Вы все время сразу про Путина. У вас же, если я вас понимаю, во всем виноват Путин, так? Так или нет?».

Тактика, надо сказать, используется стереотипная: забрасывание собеседника вопросами в сочетании с излюбленными оборотами «хватит рассказывать сказки» или «не надо мне врать». Для Соловьева вообще характерно агрессивное комментирование чужой речи: «Можно сразу отойти от этих стереотипов? Вот давайте, либо мы, Николай Второй, либо вы, Александр Чуев»; «Заметьте, за несколько минут вы подняли Немцова от напесточника до физика. Какой прогресс»; «По-моему, эту фразу взяли у Валентина Гафта» и т.д.

Языковая личность наиболее полно реализуется в диалоге, в полемике. Именно потому жанр телевизионной дискуссии так выигрышен для того, кто владеет словом. И так губителен для того, кто хоть на секунду замешкается с ответом, потеряет мысль, не сможет сформулировать вопрос и распознать логическую уловку противника. В острой полемике нужны моментальная реакция, спонтанное остроумие, умение мыслить логически и просчитывать разговор на несколько ходов вперед. От модератора же требуется умение направить беседу в нужное русло, переключая внимание аудитории то на одного, то на другого оппонента. Впрочем, Соловьев, как правило, перетягивает это одеяло на себя. И вот тут обнаруживается некоторое противоречие замысла и его реализации. Эпичности всего полотна противоречит отсутствие логики и мелочное пристрастие к финтифлюшкам: «Прошу сходиться. Я даже боюсь подумать о том, где вы прячете вашу саблю»; «Я не знаю как насчет бодливой коровы, а вот Проханову

сегодня саблю не дали»; «Я вам скажу честно, вот у меня пока, вот здесь у нас в студии, никто не получает энергию в результате трения шелковой такой бумажечки, шелковой тряпочки по эбонитовой палочке. Пока вы знаете, электричество есть, дороги какие-никакие, не хуже, чем были в России всегда, и когда вы говорите о катастрофе... я так

думаю, а, а! Кто здесь?». Нарочитая, аффектированная манера поведения и речевое самолюбование, которое эпическим героям не показано. Те обычно изъясняются лапидарно.

Привычка говорить по-телевизионному оставляет отпечаток на письменном творчестве Соловьева. В книжных текстах сохраняется синтаксис устной речи и общая интонация как будто бы непосредственного общения. Характерная речевая структура байки (о встрече с президентом Путиным или о встрече с Березовским) тоже опирается в первую очередь на устное общение. Но то, что в устной речи покажется остроумным, в письменной речи зачастую избыточно: «Милая старушка диетолог нежным голосом прогнозировала мне смерть от удушья жиром и настоятельно советовала есть побольше свеклы, морковки и капустки. От одного общения с ней я чувствовал, как покрываюсь шерсткой, и на копчике вылезает хвост-помпончик». Или: «Руки не хотели жать штангу, и 80 кг на жиме лежа оказались предельными при повторе на 12. Как мне было стыдно, ведь я делал и 120 на раз, не бог весть что, но уж больше 80-ти».

Отмечавшееся самолюбование проявляется не только в этой избыточной детализации, но и в демонстративной самоиронии, которая, вместо того чтобы снижать общий пафос, приводит к обратному результату: «Во время дискуссии ВВП, отвечая на мое выступление, назвал меня коллегой Соловьевым. Как только мы вышли из Кремля, мои милые коллеги стали интересоваться, на что намекал Президент, и уж не служил ли я в КГБ. Другие, относящие себя к кремлевским старожилам, стали мне объяснять, что такое обращение есть знак великий, ибо свидетельствует о глубокой симпатии и что вполне могу я быть уверенным в расположении «самого». Крылья у меня от этого не выросли, но приятно, чего уж там скрывать, было. К счастью, рассказал я эту историю своему однокашнику по МИСиСу, который сейчас работает у ВВП, тот послушал и изрек: «Володь, да это он когда имя забывает, то так обращается». Почему-то именно это объяснение мне кажется самым правильным». Или: «Впервые за долгое время я увидел напрямую не только живот, но и то, что он скрывал. Не могу сказать, что я был обрадован увиденным, скорее разочарован, хотя нареканий от супруги не поступало».

Все та же алогичность, непоследовательность развития мысли, хотя, казалось бы, письменный текст можно отредактировать, все то же пристрастие к широким обобщениям и моральным суждениям. Все та же речевая роль сеятеля РДВ, которая реализуется все с теми же недочетами.

Источник: Politcensura.ru