Поиск по сайту

Физика и лирика

Опубликовано: 17.12.2006

Выпускника Итона легко распознать по характерному received pronunciation, даже если он последние двадцать лет прожил в Африке. Выпускника советской физматшколы или технического вуза легко распознать по специфическому речевому поведению, даже если он давно переквалифицировался в философа.

 К сожалению, филологическая наука до сих пор не произвела на свет сколько-нибудь правдоподобного речевого портрета представителя технической интеллигенции. Возможно, тому виной безвозвратно уходящая натура. Все же сдается, что именно эта риторическая модель лежит в основе речевого поведения Константина Крылова. Наиболее узнаваемые черты сохраняются в его текстах с завидным постоянством на протяжении нескольких лет. Незначительная стилистическая вариативность связана с обычными для любого автора эмоциональными и тематическими флуктуациями, основа же остается неизменной.

 Первое, что бросается в глаза, - это неистребимая привычка к логически полному и обстоятельному рассуждению, со всеми определениями и необходимыми метатекстовыми компонентами вроде «то есть», «а именно», «во-первых», «во-вторых», «таким образом», «следовательно» и т.п., стилистически предрасполагающая пишущего к научному дискурсу. Гуманитариев, особенно философов, традиционно упрекают в недостатке логики и в затуманивании сути. Строгое мышление («будем выдергивать эти ниточки по одной»), казалось бы, упорядочивает запутанную социокультурную проблематику (вроде определения понятий «русский» и «русскость»). Правда, при этом в рассуждениях иногда в качестве аксиом фигурируют утверждения, которые не то чтобы нуждаются в доказательствах, но являются принципиально недоказуемыми: «Чеченец может также быть запуган, забит, доведён до самоубийства. Но понятие «подвига» ему так же чуждо, как и, например, понятие «честного уважаемого труда»». Или: «Советская власть, при всех её пороках и недостатках, не видела в народе врага. Во всяком случае, на пике советской мощи можно было говорить о единстве правительства и народа».

 В особенности ярким примером недоказуемости являются данные из последней статьи Крылова «Русские ответы», полученные в результате умственного эксперимента: «Уже третье-четвёртое поколение чёрных волчат будут учить наизусть стихи Муцураева и даже Пушкина, а родные языки будут знать на уровне двадцати «домашних» слов и выражений. Утихнет и яростный исламизм, который хорош для того, чтобы побеждать, а не для того, чтобы жить комфортно».

 Очень показательно использование в текстах Крылова терминологии точных наук («в сухом остатке», «химически чистый случай» и т.п.). Вот этот пассаж, например, будто бы позаимствован из детской энциклопедии: «Есть такое изящное математическое соотношение, называемое «золотым сечением». Задаётся оно простой формулой: величина А относится к величине Б так, как Б относится к С. Применяется оно очень широко, например, в музыке и архитектуре. Музыкальные интервалы, выдерживающие это соотношение, красиво звучат. Здания, выстроенные с его учётом, кажутся изящными и гармоничными, а конструкции – прочными и надёжными».

 Дальнейшие рассуждения с использованием того же термина представляют собой редуцирование смысла: «Так что милиция и автозаки на Русском Марше и правозащитный шабаш вокруг покойного перебежчика связаны. Тем самым золотым сечением». Наложение математической терминологии на гуманитарную проблематику имеет как достоинства, так и недостатки. Чаще всего это не более чем метафора, схематизирующая многоаспектное явление и рождающая иллюзию однозначного объяснения тех или иных социокультурных феноменов. Таким образом, при формальной логической полноте (и даже демонстрируемой борьбе с порочным кругом в доказательстве) тексты Константина Крылова оказываются по сути своей логически упрощенными.

 Тот же дефект имеется и у излюбленного Крыловым способа аргументации: приведение в качестве аналогии какого-нибудь наглядного бытового примера. «Попробуйте-ка продать в Москве ведро картошки!» Или: «Чтобы понять, о чём речь, представим себе такую ситуацию. В глухой деревне парень снасильничал девку» (это об отношениях между народом и олигархами). «Разобрать на доски дворец, чтобы растопить печку. Короче – разрушить на сто рублей, чтобы украсть поганую копейку...» (о российском бизнесе начала 90-х). Подобные аналогии, мягко говоря, приблизительны, однако, несомненно, обладают воздействующей силой.

 Ею же обладает свойственный Константину Крылову полемический прием: включение в свою речь возможного контраргумента и его превентивное опровержение: «Сторонники определения русскости через культуру начинают объяснять, что имеется в виду <…> некая внутренняя связь с этой самой культурой. Русский — тот, кто любит звучание русской речи, русские сказки, русские песни, Толстого, Достоевского, берёзку, осинку, матрёшку, балалайку и прочие, так сказать, артефакты. Это уже ближе к делу. Однако все артефакты материальной и духовной культуры, которые в таких случаях перечисляются, имеют одно нехорошее свойство — они отчуждаемы». Этот прием также служит редукции, создавая у читателя иллюзию, что разбиты-то, в сущности, абсолютно все возможные возражения. Причем для этой цели нередко избирается типичная логическая уловка – сведение аргумента противника к абсурду: «Что, в 1991 году всем живущим на одной седьмой части суши и в самом деле стало непонятно, что можно, а чего нельзя? Мы что, стали ходить на четвереньках и есть человечину? В законе же не прописано, что нельзя ходить на четвереньках?» Все названные уловки рассчитаны на изначально низкий уровень логической культуры читателя.

 Для еще большего облегчения восприятия Крылов использует простые и эффективные вопросно-ответные конструкции. Вопрос акцентирует внимание на том, что будет сказано дальше. Ответ актуализирует краткий вывод из предыдущего изложения. Причем вывод этот регулярно оказывается более чем бессодержательным: «Что делать, чтобы перестать быть вечно виноватым? Всего ничего: наладить отношения с собственным народом». Однако форма подачи заставляет думать, что это и есть окончательная истина, ведь перед этим автор так долго и старательно рассуждал о чем-то умном. Вообще композиция текстов Константина Крылова неравномерна: часть «почему нет» удается автору значительно лучше, чем часть «почему да»...

 Еще одной характерной чертой физико-математического дискурса является обстоятельнейшая ирония, доходящая порой до занудства. Занудство вообще в крови у образованных людей. Они склонны подолгу обмусоливать удачную шутку, добавляя к ней все более незначительные и оттого все более уморительные, на взгляд говорящего, детали и детальки. Читатель, принадлежащий к иной юмористической школе, вряд ли оценит иронические восторги в тексте о Русском марше: «элегантные устройства» (о водометах) и «увидели такую красоту, что аж захватило дух» (об оцеплении). Некоторые образцы профессионального юмора («сферический конь в вакууме» и т.п.), получившие хождение в Интернете, рассчитаны на ограниченную аудиторию, примерно как пользовавшиеся некогда успехом анекдоты с макроподстановкой.

 Для речевого портрета представителя названной социальной группы характерна цитатность речи: прецедентные тексты упоминаются во множестве, причем без какой-либо систематизации – от десяти заповедей и Лукиана до «Speak, Memory», от «Всемирной истории, обработанной Сатириконом» до Ктулху. А наиболее очевидным приемом выразительности оказывается стилевой контраст, выраженный на лексическом уровне – при столкновении в текстах Крылова жаргонизмов и терминов. Жаргонная и просторечная лексика характеризует определенную социальную группу: «серошинельники», «броники», «космонавты», «подкачены на злобу», «демократизаторы», «под курткой у неё можно было найти разве только сиськи», «повинтили», «чес гря», «вырубались нахрен», «матюгальники», «неадекваты», «низажог».

Гуманитарные термины и книжные слова мирно соседствуют с этой лексической группой: «Я почуял каким-то шестым местом, что наша коллективная медитация поимела некие метафизические последствия»; «Обрушившийся на меня гештальт потерял целостность и стал доступен для анализа». Подобное сочетание жаргона, просторечия и разноплановой терминологии опять же упрощает смысл – подумаешь, как говорится, бином Ньютона...

 Очень характерна для автора склонность к предметным деталям даже там, где речь идет об отвлеченных материях. Ну а в гимне Идеальной Советской Чебуречной излишняя детализация, стилистическая избыточность, выглядит нецелесообразно примененным приемом. Чего ради написан вот этот отрывок, в котором «соль» повторяется шесть раз в восьми строчках? «Пиршество омрачала только одна деталь: отсутствие соли. Чебуреки были пресноватыми, а я, на свою беду, вообще любил все подсаливать. Солонки же, точнее грязные пластмассовые ванночки с закаменевшей внутри солью, в которую лазило пальцами невесть сколько народу, были в дефиците. Мы встали как раз за тот столик, на котором солонки не было. Я попытался было найти таковую на соседних столах, но жующие над ними товарищи студенты бдительно охраняли свои сокровища. Мне повезло: я увидел на угловом столике лежащую на боку посудинку с остатками соли и первым ее ухватил. Итак, я был почти счастлив. Я сдал зачет, меня ждало насыщение и даже некоторый скромный комфорт. И тут в этом маленьком раю возник свой змей-искуситель».

 Изобилие кавычек и заглавных букв в особом стилистическом употреблении создает эффект ложной многозначительности ряда высказываний. Крылов как будто бы играет в игру, радуясь самому процессу и не оценивая критически конечный результат. Отсюда же проистекает набор ситуативных каламбуров, которые не поддается упорядочиванию: «Хакамада Заступница За Малый Бизнес», «Многонационалия», «Эрефия», «политкошерный» и т.д.

 Языковая игра оказывается такой увлекательной, что вкус уважаемому автору порой изменяет. Впрочем, резвящимся младенцам тоже, наверно, не до высокой эстетики. Тексты же, в которых доминантой оказывается стиль классической научной статьи, удаются Константину Крылову значительно лучше, чем литературно-художественные эксперименты.

Источник: Politcensura.ru