Поиск по сайту

Стихотворения в прозе Станислава Белковского

Опубликовано: 09.11.2009

Идеологическое противостояние власти и оппозиции всегда подчеркивается стилистическим контрастом. Аскетизм и витиеватость. Канцелярская проза и поэзия революции. Лед и пламень. Каждое слово власти априори привлекает к себе внимание, даже если и не является вершиной ораторского искусства. Оппозиция же, чтобы быть услышанной, нуждается в яркой образности,  особенно если власть прозаична.

Тексты Станислава Белковского обладают всеми стилистическими признаками пламенной оппозиционности. Господин Белковский в совершенстве владеет техникой речевой лжи, искусно вплетает в свою публицистическую речь разнообразные тропы и фигуры, его словарный запас достоин исключительного уважения, а блестящая эрудиция проявляется в непринужденном обращении с цитатами и историческими фактами.

Только просвещенный читатель по достоинству оценит иронию, содержащуюся в следующей атрибуции известного библеизма: «Знания умножают печаль, как говорил, кажется, непреложный основатель Standard Oil академик Д. Д. Рокфеллер». Порадуют просвещенного читателя и упоминание Хармса, и пространные цитаты из романа «Обломов», сопоставленные с русскими сказками и сопровожденные психоаналитическим комментарием: «Энергетическая империя — это путешествие в подсознание Руси-ребенка, в русскую народную сказку». И цитаты из «Евгения Онегина», очевидно, выученного господином Белковским наизусть – иначе как объяснить появление в одной из его статей формулировки «Путин – дядя очень строгих правил», и снова библеизмы, легко сопрягающиеся с современным контекстом: «Голова врага на  праздничном столе — это очень круто и достойно всяческой уважухи». Категорические сентенции, имеющие первоисточником если не Гете, так Булгакова и как будто бы все объясняющие: «Подобно тому, как зло есть отсутствие блага, так и национальное разрушение — всего лишь отсутствие национального созидания». Неоднократно упоминаемые «потешные полки» и «разномастная челядь» дополняют образ оригинального мыслителя, литератора и историка.

Следует отметить стойкую приверженность господина Белковского речевой форме комментария, что более чем закономерно. Комментарий – это вроде бы рассуждение, у которого есть определенная логическая структура: тезис, антитезис, аргументация, вывод. Но в то же время комментарий предельно субъективирован и ориентирован на самовыражение автора, а вовсе не на занудное обосновывание какого-то там тезиса. Авторские колонки редко содержат истину в конечной инстанции, их цель – не убеждение, а внушение.

Господин Белковский склонен к перечислению аргументов по пунктам – для придания аргументации вида логизированного доказательства. В действительности же аргументация, как правило, строится на неверифицируемых допущениях: «Столкнувшись с крахом политтехнологий как способа управления миром, Кремль, тем не менее, собирается бороться с неведомо откуда берущейся революций с помощью все тех же технологий». Здесь мысль о крахе политтехнологий преподносится как истинная и служит лишь посылкой к дальнейшему рассуждению. Или следующий аргумент: «Любой Игорь Сечин пожертвовал бы частью путинской стабильности ради уничтожения, скажем, Дмитрия Медведева, Михаил Фридман — долей российского суверенитета во имя разгрома Леонида Реймана, а Олег Дерипаска — добрыми пятьюдесятью процентами геополитической роли страны ради отлучения от власти, скажем, Германа Грефа». Впрочем, бросающаяся в глаза образная и эмоциональная насыщенность текстов искупает подобные структурные и логические изъяны. К тому же, автору хочется верить: он активно использует слова «на самом деле», «подлинный», «в глубине души», которые создают так называемое фидеистическое согласие, он постоянно развенчивает мифы и некие устоявшиеся мнения, борясь, очевидно, со стереотипами.

Слог господина Белковского легко сочетает, казалось бы, несочетаемое – высокую и книжную лексику («чаяния», «обуреваем») и лексику разговорно-сниженную («профукать», «пацаны»). Кстати, классические образцы столкновения высокой лексики и площадной брани можно найти в послереволюционной советской публицистике прошлого века. Контрастируют лексические группы, соотнесенные с образом президента (державный, лучиться, монарший, царственный, пацанский) и его окружения (шавки, тявкать). Стилистический контраст – это один из самых очевидных приемов экспрессии, сопоставимый по простоте с использованием негативно-оценочной лексики, каковым Станислав Белковский тоже не пренебрегает: «Кумир хищножадных провинциальных мальчиков, ежедневно вступающих в гремучий бой с ненавистными столицами прелестей и гламура». Вся система русского языка как будто специально создана для критики, ведь только слов, выражающих негативную оценку, в нем значительно больше, чем слов, выражающих оценку позитивную. А суффиксы? А приставки? Они ведь увеличивают возможности автора в выражении мельчайших оттенков смысла... Но и этого господину Белковскому мало. Он создает собственные слова, не ограничиваясь теми, которые уже есть в языке:  «Пистолетным Раскольниковым осеннепутинской России окажется один из пяти постимперских мальчиков»; «Нанятый хитроковарным Невзлиноберезовским либеркиллер»; «Всемерно и всемирно уесть злофашиствующего Саакашвили»; «Идеальный олигархоробот»... Словотворчество в стилистике гомеровского эпоса (помнится, там действовали, в частности, многобуйные женихи) выдает в господине Белковском настоящего поэта, но оно же его и подводит. Следуя форме, автор нередко забывает о содержании: «грязевымученная Россия» - о чем это? Излишняя увлеченность перифрастическими номинациями также способствует затуманиванию основной мысли: «адепты самоценной стабильности», «сернокислый либерал гайдаровского замеса».

Увлеченность образностью в ущерб содержанию подсказывает, что перед нами тексты не публицистические, но художественные. Подобная концентрация оригинальных образных средств на квадратный сантиметр текста характерна только для поэтической речи: «утомленная солнцем великой российской халявы  камарилья», «зависшие прокисшие джентльмены», «неграциозно умирать в золотой фольге иллюзорной стабильности», «сыпучим гулагом вытравливать», «нефтегазоносный лакированный Кремль», «ураганно-сиятельная Америка», «грядущий обер-пацан», «барыня Энергократия», «священно-каменная Европа», «место в плацкартном вагоне истории» и так далее и так далее и так далее.

Обращают на себя внимание нехарактерные для публицистики развернутые метафоры: «Карлики накинули себе на шею удавку со сверхтяжелым кошельком, в котором упрятан денежный эквивалент Российской империи. Потому так тяжела их походка, так усеяны зеленеющим потом их раскаленные лбы. Потому им придется придумывать себе всё новые замысловатые оправдания и тщательно отмывать их — время от времени — в живой человечьей крови». Или: «Алюминиевая маска, приваренная Романом Аркадьевичем к русскому национальному лицу, расслабилась и улыбнулась. И, может быть, мы скоро увидим за маской те самые русские глаза — бесконечно больные усталостью,  но не потерявшие надежды». Концептуального характера эти метафоры не носят, просто вырываются от избытка чувств из переполненной поэтической души. Поэт не может иначе. Он мыслит образами.

Словесное самолюбование приводит к тому, что образы не складываются в единую систему, а многие из них самым вопиющим образом нарушают языковые нормы: «падший тяжеловес», «разливанная нефть», «фирменный небритый шепот, которым можно  порой двигать горы», «сходит с установленной колеи целый Abramovich World, в объятиях которого наша подслеповатая страна отсыпалась долгие годы»... Пастернак, конечно, тоже пренебрегал языковой нормой, однако господину Белковскому над словом нужно еще поработать. Гоголь вот по восемь раз свои тексты от руки переписывал. А некоторые и в печке жег.

Источник: Politcensura.ru