Поиск по сайту

Сурков light: будьте проще

Опубликовано: 14.03.2007

Литературное творчество того или иного автора принято подразделять на периоды, отмеченные содержательным, идейным и жанровым обновлением, а соответственно ознаменованные и стилистическими трансформациями. От текста к тексту, от периода к периоду меняется образ пишущего, воссоздаваемый читателем из речевых структур. Года к суровой прозе клонят, говаривал один русский поэт.

 Лекция Владислава Суркова о русской политической культуре, опубликованная в Русском журнале, - это не просто свидетельство трансформации речевого имиджа с течением времени. Это, можно сказать, стилистический прорыв по сравнению с памятной статьей о суверенной демократии в «Эксперте». Прежде всего, этот текст обращен к другой аудитории. Он адресован не узкой группе ценителей философской терминологии и политического жаргона. Он адресован куда более широким кругам общественности. Если статья «Национализация будущего» была совершенно закрыта для обывательского восприятия, то доклад о русской политической культуре именно на него ориентирован.

 В связи со сменой аудитории радикально меняется и образ автора. Перед нами уже не философствующй постмодернист, соединивший в одном эссе черты имиджевой статьи и декларации о намерениях, поспешно набросавший мало связанные между собой идеи и украсивший их каламбурами – авось никто не заметит, что вместо определения ключевого понятия наивному читателю предлагается перевод, причем с русского на русский. Перед нами коллективный агитатор и пропагандист, обращающийся к стереотипам массового сознания и аргументирующий теоретические положения с помощью бытовых примеров.

 Набор проблем все тот же. Он неизбывен. Но вот интерпретация качественно отличается. Во-первых, акценты смещены от технологии решения той или иной проблемы к ее содержанию. Что свидетельствует об обращении не к профессиональному сообществу политиков, а к согражданам, для которых технология как таковая особого значения не имеет. Во-вторых, тезисы проиллюстрированы развернутыми метафорами или сопоставлениями. Негативная оценка настоящего положения дел не преподносится как априорная, а аргументируется. Что тоже подчеркивает предназначенность текста для широкой аудитории.

 Разница очевидна. В «Эксперте»: «Сотрудничество в сфере науки, техники, высшей школы, мультинациональные корпорации в наукоемких и высокотехнологичных отраслях могли бы связать нашу экономику с европейской и заатлантической вернее и с большей пользой, чем примитивные поставки сырья». И там же, со ссылкой на общепринятое мнение: «Россия отстала навсегда — сырьевое захолустье, страна рабов/господ и вечной бедности, перебивающейся с хлеба на квас, с пеньки на газ». Столь краткой констатации неблагоприятного положения России достаточно для тех, кто давно следит за политическим дискурсом, но вряд ли это произведет впечатление на обывателя.

 В «Русском журнале» все издержки сырьевой экономики растолкованы подробно и красочно: «Давайте посмотрим на мировое хозяйство как на большой завод. На этом заводе есть цеха первичной переработки, где в пыли и в чаду трудятся рабочие низшей квалификации. Есть сборочный цех, где люди в белых халатах, рабочая аристократия, производят готовые изделия. Есть бухгалтерия, инженерное бюро, где работают специалисты с высшим образованием. А есть дирекция и правление. Там заседают самые умные. Где же наше с Вами место на этом международном предприятии? Маловероятно, чтобы кому-то в мире пришло в голову обратиться к нам за новой технологией, качественными финансовыми услугами, эффективным управлением, кассовым фильмом, модной одеждой. На нашу страну выходят, чтобы купить нефть, газ, пресловутый лес - кругляк. Стало быть, в мировом разделении труда мы не инженеры, не банкиры, не дизайнеры, не продюсеры и управляющие. Мы - бурильщики, шахтеры, лесорубы. То есть довольно чумазые ребята с рабочих окраин». Это рассуждение, использующее контактоустанавливающие средства, вовлекающее аудиторию, детализированное и даже, пожалуй, содержательно избыточное, явно не рассчитано на профессиональное восприятие.

 Итак, суть обсуждаемых вопросов не изменилась. Те же ключевые моменты риторики последних месяцев – о национальной специфике демократии и о роли России в мировом пространстве. Но какой качественный скачок в речевой интерпретации содержания! Перед нами субъект речи, ни на секунду не забывающий об аудитории. Обращающийся к ней с вопросами. Заботливо разъясняющий ей непонятное. Переводящий содержание отвлеченных понятий в предметную семантику для наглядности. А какая подведена теоретическая база! Философы – Герцен, Бердяев, Ильин, Трубецкой. Литераторы – Руссо, Достоевский, Пушкин. Мысли великих изложены с неподдельным восторгом первооткрывателя – это привлекает аудиторию эмоционально. Процитирован даже Иосиф Бродский, однако совершенно некстати: вовсе не Бродский придумал противопоставлять языки с аналитическим и синтетическим строем, это лингвисты потрудились. Аналитизм в языке – вовсе не то же самое, что аналитизм в философии, так что тут, надо признать, вышла накладочка. Которую, впрочем, все равно никто не заметит. Особенно приятно, что на сей раз уважаемый автор начинает свое рассуждение с определения ключевого понятия – в данном случае им оказывается термин «политическая культура». Причем определение не содержит никаких оговорок, сомнений и следов творческого поиска. Из популярного изложения особенностей русского менталитета выводятся особенности российской политики. Суверенная демократия фигурирует в докладе уже как данность. Хотя – будем откровенны – внятного определения этой идеологемы так до сих пор никто и не дал.

 Текст доклада неожиданно четко структурирован, что особенно бросается в глаза по сравнению с импрессионистической неряшливостью «Параграфов про суверенную демократию». Нынешние тезисы включены в актуальный контекст и снабжены ссылками на разные исследования – в отличие от предыдущих, выводивших всеми возможными способами понятие суверенной демократии во вневременное пространство, так что становилось категорически неясно, какое отношение все это имеет к повседневной действительности. Теоретизирование о русской политической культуре предельно конкретизировано, пояснено, связано с актуальным контекстом и снабжено примерами.

 Хотя следы апологии творческого начала все еще присутствуют, но уже не так выражены, чтобы не отпугивать население: от  «политического творчества»,  «креативных гражданский групп», «креативных наций» и «творческого сословия», упомянутых в «Эксперте», теперь осталось только «творческое сословие». Да и самой креативности стало значительно меньше. А больше стало популярной философии и приемов воздействия. Существенно изменился характер экспрессии. Стало меньше каламбуров и значительно больше развернутых метафор. Зато никуда не пропали цепочки нарубленных предложений, чередующих вопросы и утверждения, излюбленный прием, характерный для актуализирующей прозы ХХ века. Как было: «Терроризм не добит. Инфраструктура изношена. Больницы и школы бедны. Техническая отсталость и бытовая неустроенность удручающе огромны. Творческие силы скудны и распылены». Так, в сущности, и осталось: «Самоуправление у нас вяловатое. Вертикаль неказистая. Общество какое-то малогражданское. И вот еще коррупция какая-то неизящная у нас, типа "украл, выпил, в тюрьму". Простоватая, не такая утонченная, как в более продвинутых странах». Та же интонация, выраженная в тех же синтаксических конструкциях

 Метафоры перестали нагромождаться одна на другую, образуя нечитаемые, недекодируемые цепочки, а стали развернутыми, построенными на предметной семантике. Сравним набор метафор из «Параграфов про суверенную демократию»: «офшорная аристократия», «хроническая болезнь судорожного (революционно-реакционного) развития», «народосберегающие технологии» и «задворки демократий всегда кишат радикалами» - эти оценочные метафоры основаны на отвлеченной семантике, носят сугубо оценочный характер, но не рождают зримого образа. И развернутую метафору из «Русской политической культуры»: «Русскому взгляду свойственна романтическая, поэтическая, я бы сказал, дальнозоркость. Что рядом - покосившийся забор, дурная дорога, сор в ближайшей подворотне - видится ему смутно. Зато светлая даль, миражи на горизонте известны в подробностях». Здесь предметные детали создают образ, позволяя субъекту речи наглядно представить отвлеченное понятие. Оценочная функция этой метафоры второстепенна, на первый план выходит функция когнитивная.

 В целом рекламного задора прошлой статьи не осталось и в помине. Разве что одно упоминание – да и то с оговоркой: «Хотел бы разбавить доклад небольшим рекламным объявлением: концепция суверенной демократии наилучшим образом соответствует основам русской политической культур». Налицо бόльшая структурированность, бόльшая метафоричность, более выраженная ориентации на кругозор аудитории – в отличие от креативной небрежности, отсутствия четкой структуры и недоговоренности первого текста.

 Безапелляционность ряда высказываний, также имеющая воздействующий характер, осталась и более того, перешла в какое-то новое качество. То, что выглядело как наброски в «Национализации будущего», теперь выглядит как законченные и даже в чем-то застывшие речевые формы, которые не будут подвергаться сомнению и перерабатываться, как если бы их с обрывка бумаги уже перенесли на гранит. Например: «Без сомнения, мессианство нам сейчас ни к чему, но миссия российской нации требует уточнения». Или: «На самом деле, культура существует по обе (точнее, по все) стороны настоящего». Безапелляционно звучат и трюизмы вроде: «Еще раз: культура - это судьба. Нам Бог велел быть русскими, россиянами. Так и будем, будем», и туманные по смыслу, но резкие по форме высказывания типа: «Будущее без России не стоит того, чтобы о нем говорить».

 Не менее безапелляционно выглядит постоянное немотивированное употребление терминов в каком-то своем значении. Что аналитизм в языке, что утопия – содержание понятий определяется волей говорящего: «Уточню, понимаю под утопией, не то, чего нет и быть не может, а то, чего нет, но что желательно и в принципе возможно». В том же ключе подано и концептуальное противопоставление: «Нам не нужна модернизация, нам нужен сдвиг всей цивилизационной парадигмы». Что такое модернизация – хотя бы понятно. А вот что это за сдвиг парадигмы и как он может выглядеть... Но звучит солидно.

 Возможно, сочетание книжных слов, философской терминологии, ссылок на научные работы и произведения литературы с бытовыми образами и предметными метафорами получилось и не вполне гармоничным – если учитывать специфику потенциальной аудитории. Может быть, нужно было бы упрощать лексическое наполнение текста, чтобы еще больше приблизиться к народу. Но всю кажущуюся сложность и наукообразность рассуждений в полной мере искупает энтузиазм при цитировании и комментировании общих мест, характерный для дилетантов.

 Именно энтузиазмом дилетанта отмечено следующее рассуждение:  «В обыденном сознании слово "культура" ассоциируется с чем-то однозначно добрым и умным. Беседы о Рахманинове - это культурно. Современный курортный сервис - очень культурно. Вечер в опере - очень и очень. Однако, культура и цивилизация куда просторнее музейных залов и театральных буфетов. Системы принуждения, аппараты манипулирования, войны, хронические социальные паталогии, предрассудки, идиотские теории, разорительные авантюры - увы, тоже входят в комплект» (орфография и пунктуация источника сохранены). Обращение к обыденному сознанию посредством стереотипов – это очень продуктивный контактоустанавливающий прием, разворачивающий политику лицом к народу. Ну а для всех остальных свое выступление Владислав Сурков предваряет очень показательной фразой: «Но, сами знаете, говоря о культуре, трудно держаться в рамках».  Спасибо, что предупредили. 

Источник: Politcensura.ru